Это началось с утра — тупая, навязчивая ноющая боль где-то в основании позвоночника, словно невидимый грузовик припарковался у него на плечах. Сначала он не придал этому значения, списав на неудобный матрас или возраст. Он же всегда говорил, что возраст — это просто число, как на майке игрока, но сегодня это число, казалось, светилось неоновыми цифрами у него в спине. Он попытался сделать свою обычную утреннюю растяжку, но его тело, обычно послушное, будто вело свой собственный отдельный матч, и проигрывало его с разгромным счетом. Каждый наклон, каждый поворот отзывался коротким, но ясным сигналом тревоги. Тед глубоко вздохнул, потянулся за своей кепкой и, надевая ее, почувствовал, как боль эхом отозвалась в шее. «Ничего, прорвемся», — пробормотал он себе под нос, привычно стараясь в это поверить.
В течение дня боль не утихала, а лишь нарастала, превратившись из фонового шума в навязчивую мелодию, которую тренер не мог выключить. Сидеть в офисе было настоящей пыткой. Он ерзал, менял позу, пытался то выпрямиться, то сгорбиться, но ни одно положение не приносило облегчения. Его знаменитая улыбка, которую он носил как униформу, требовала все больше усилий. Он ловил на себе взгляды игроков и Бирда и понимал, что они видят его напряжение. А Тед ненавидел, когда в нем видят его слабость. В конце концов, он не выдержал и спросил у Бирда:
— Слушай, Бирди, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — У тебя нет чего-нибудь такого… оглушающего? Чтобы эта маленькая строительная бригада, которая устроила себе кабину для перекуса у меня в пояснице, наконец-то свернула инструменты и пошла домой? Бирд, хмурый и практичный, лишь покачал головой и протянул ему две обычные таблетки ибупрофена.
— Это все, что есть, Тед. Больше — только по рецепту.
Тед с благодарностью принял таблетки, но что-то подсказывало, что это все равно что пытаться остановить цунами стопкой бумажных стаканчиков.
Лассо не раз повторял, что тренер на ногах — это как дирижер перед оркестром, он должен чувствовать каждый такт игры.
Но сегодня даже эта привычная поза давалась ему ценой невероятных усилий. Каждая минута, проведенная на ногах, была похожа на то, как будто кто-то невидимый методично вкручивал тиски в его поясницу. Острая, жгучая боль пронзала его каждый раз, когда он пытался крикнуть указание или просто повернуть голову, чтобы следить за полетом мяча. Его поза, обычно такая естественная и полная уверенности, теперь казалась ему театральной и хрупкой. Он ловил себя на мысли, что его вес постоянно переносится с одной ноги на другую, будто он стоял на раскаленной палубе, а не на прочном газоне. Он пытался скрыть это, маскируя движения под нетерпеливое притопывание или энергичный шаг вперед, надеясь, что со стороны это не похоже на агонию.
Именно тогда Тед вспомнил про Эрин, новую массажистку. Ее наняли всего пару недель назад, и он видел ее мельком — она показалась ему такой доброй тихой девушкой, но с внимательными глазами. Идея лечь на массажный стол и позволить кому-то ковыряться в его боли была ему откровенно неприятна. Он всегда был тем, кто держал все в себе, предпочитая раздавать советы, а не принимать помощь. Но его спина кричала, и он знал, что больше не может игнорировать ее мольбы. Это была капитуляция, и он ненавидел капитулировать. Решение пришло внезапно, после особенно резкого прострела, когда он наклонился, чтобы поднять мяч. «Ладно», — прошептал он самому себе, — «сдаюсь. Пора звать подкрепление». И тренер, плетясь, как корабль в шторм, направился в массажный кабинет, чувствуя смесь стыда и слабой надежды на то, что руки Эрин смогут найти выключатель у этой проклятой боли.

Подпись автора

Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Тед, услышав указание раздеваться, кивнул с такой чрезмерной энергичностью, словно ему предложили не пройти через небольшую медицинскую процедуру, а объявили его королем выпускного бала.
— Ах, да! Конечно-конечно! Раздеться до пояса. Старая добрая классика, — затараторил он, приступая к куртке.
Молчание в комнате давило на него куда сильнее, чем боль в спине, и он инстинктивно принялся его заполнять, превращая каждый свой жест в целое представление. Снимая куртку, он изобразил небольшую битву с молнией, которая, разумеется, застряла.
— Ну, приятель, давай же, не заставляй меня применять против тебя суровые тренерские меры, — пробормотал он, обращаясь к замку, и на его лице расцвела театральная улыбка, которую он послал в сторону Эрин, будто приглашая ее разделить этот нелепый момент.
Когда куртка наконец поддалась, Лассо вздохнул с преувеличенным облегчением.
— Вот и договорились! Почти как с нашим левым защитником — выглядит сурово, но в душе просто душка, нужно лишь найти к нему подход.
С рубашкой дело пошло сложнее. Каждое движение, требующее отвести плечи назад или поднять руки, отзывалось в его спине таким ясным и недвусмысленным сигналом боли, что у него потемнело в глазах. Но Тед Лассо не был бы собой, если бы сдался.
— Эх, вот в американском футболе форма — это тебе не шутки, там такой наворотов понавставлено, что раздеваться — целая наука, — говорил он, медленно расстегивая пуговицы одной рукой, в то время как вторая непроизвольно искала опору на спинке стула.
Его пальцы слегка дрожали, но голос оставался ровным и доброжелательным.
— А тут, в вашем футболе, все куда проще, элегантнее. Я ценю элегантность. Как в танце. Хотя я, честно говоря, танцую как слон на роликах, но это уже детали, не так ли?
Когда рубашка наконец повисла на спинке стула, Тед на мгновение замер, чувствуя уязвимость и прохладу воздуха. Его торс, не привыкший к таким вот демонстрациям, напрягся, что лишь усилило спазм в пояснице. Он повернулся к кушетке, и его лицо снова озарила та самая, вымученная, но упрямо держащаяся улыбка.
— Ну что ж, похоже, моей спине наскучило быть просто спиной, и она решила стать главной драматической актрисой сезона. Надеюсь, вы готовы к ее дебюту?
Процесс укладывания был медленным, мучительным и полным скрытого унижения. Тренер оперся руками о кушетку, стараясь распределить вес так, чтобы не спровоцировать новый прострел.
— Ничего, ничего, просто возвращаюсь к основам… словно младенец, который учится владеть своим телом… — бормотал Тед, больше себе, чем Эрин, осторожно опускаясь. — Тихо, спокойно…
Когда его тело наконец легло на поверхность, а лицо уткнулось в прохладную кожаную подушку с отверстием для носа, он замер, прислушиваясь к тому, как его спина пульсирует огненной болью, а в ушах звенит от напряжения. Он лежал, побежденный, но все еще пытаясь сохранить маску того самого неунывающего Теда Лассо, даже когда от его улыбки, скрытой в темноте подголовника, не осталось и следа.

Подпись автора

Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Тед не кричал. Он бы никогда не позволил себе закричать. Вместо этого он изобрел целую тихую вселенную, как справиться с болью, существовавшую в сжатых мышцах его челюсти, в белых костяшках его пальцев, впившихся в края массажной кушетки, и в огненном вихре мыслей, крутившемся у него в голове.
Его первым щитом стало дыхание. Он делал медленные, глубокие вдохи, но не те успокаивающие, которым учат на йоге, а короткие, резкие, через нос, будто пытался втянуть воздух сквозь плотно сжатую соломинку. На пике боли, когда пальцы Эрин находили особенно окаменелый участок, он задерживал дыхание, превращаясь в статую, и мысленно считал: «раз-Миссисипи, два-Миссисипи». В эти секунды его разум цеплялся за счет, как за якорь, чтобы не уплыть в море огня.
Вторым щитом стал его внутренний монолог, безумный и отчаянный. Он превращал боль в образы, в абсурдные сравнения, потому что с метафорами ему было справляться куда проще, чем с голой агонией.
«Так, хорошо, отлично, — проносилось у него в голове, пока ее большие пальцы ввинчивались в мышцу, — представь, что это не боль. Это... твой старый трактор «Джон Дир». Просто заведи его с толкача. Немного терпения. Поверни ключ. Еще немного. О-хо, а свечи-то залило, ничего страшного, сейчас прочистим».
Или другая картина:
«Это не ее пальцы, это просто очень, ОЧЕНЬ настойчивый бармен в канзасском баре пытается вышибить старую жвачку, что прилипла к стойке еще в девяностых. Он просто делает свою работу. Будь вежлив, не мешай людям работать».
И наконец, третьим, главным щитом была его одержимость тем, чтобы никому не быть обузой. Мысль о том, чтобы испугать Эрин, смутить ее или вызвать у нее беспокойство своим криком, была для него невыносима. Его вежливость и забота о других были инстинктом, сильнее инстинкта самосохранения. Он буквально «впитывал» крик внутрь себя, ощущая, как он превращается в раскаленный шар где-то в груди, а потом медленно, с выдохом, выпускал его наружу не как звук, а как дрожь в пальцах и испарину на лбу.
Вместо крика он извлекал из себя странные, сдавленные звуки: короткое «Хуп!», похожее на выдох боксера, принявшего удар в корпус; приглушенное мычание, которое он тут же пытался превратить в покашливание; или бормотание, обрывки фраз, которые он сам не осознавал.
«Ничего-ничего, страуса-то я и дома видел...» — бессвязно прошептал он, когда боль достигла нового пика, имея в виду, что он и не с таким справлялся.
Он не кричал, потому что для Теда Лассо крик означал бы капитуляцию. А вел свою собственную, беззвучную игру на выносливость, где счет велся не в забитых мячах, а в секундах, которые он мог выдержать, не издав ни звука. И он был полон решимости выиграть этот матч, даже если его тело горело. Как Ричмонд в тот день, когда они проиграли со счетом 0:5, но не сломались, не позволили разочарованию уничтожить себя.
Тед услышал ее шаги, удаляющиеся и возвращающиеся, и его мозг, всегда искавший повод для тревоги, тут же подкинул ему мысль, что она, возможно, ушла, чтобы позвать кого-то посерьезнее — того самого врача, если бы он был в распоряжении клуба, которого Лассо так упорно избегал. Но нет, она вернулась одна, и звук ее голоса, спокойный и деловитый, заставил его напряженные плечи чуть расслабиться.
— Аллергии? О, нет-нет, я в этом плане проще, чем бутерброд с арахисовым маслом, — выдавил он, его голос приглушенно прозвучал из отверстия в кушетке. — И спасибо, что ограбили аптечку ради меня. Надеюсь, нас с вами за это не отправят в карцер.
Его шутка прозвучала немного вымученно, но он цеплялся за этот привычный способ общения, как за спасательный круг. Однако все его попытки сохранить браваду испарились в тот самый миг, когда ее ладони, теперь с новым, прохладным и уже пахнущим мятой и чем-то лекарственным веществом, снова коснулись его спины. Они легли точно на тот самый адский узел в его пояснице, и он не смог сдержать резкий, короткий вдох. Боль была не просто глубокой; она была живой, разумной и злой, будто крошечный, но невероятно сильный гремлин вцепился ему в позвоночник и отказывался отпускать.
— О-хо-хо, — просипел он, впиваясь лбом в кожаную подушку. — Так вот где этот маленький мерзавец устроил себе штаб-квартиру. А я-то думал, это просто сквозняк из-под двери.
Он заставил себя сконцентрироваться на ее предыдущем вопросе, чтобы уйти от боли.
— А насчет тренерских мер... — он сделал еще один глубокий вдох, пока ее пальцы медленно, но неумолимо вгрызались в мышечный зажим, — ...самое суровое, что у меня есть, — это лекция о важности командного духа, которая может длиться дольше, чем некоторые матчи. Ужас, просто ужас. Даже я сам от себя устаю.
Его слова были шутливыми, но в его голосе проскальзывало реальное напряжение. Каждое движение ее рук отзывалось волной жжения от разогревающей мази и глубокой, ноющей болью, которую она пыталась разбить. Он чувствовал, как по его вискам струится пот, несмотря на прохладу в комнате.
— Вы знаете, — проговорил он, пытаясь отвлечь и себя, и ее, — мой сын... когда он был маленьким, думал, что лучший способ спрятаться — это закрыть глаза. Если он себя не видит, то и никто не увидит, — Тед горько усмехнулся, ощущая, как ее большие пальцы находят особенно болезненную точку. — Иногда мне кажется, я до сих пор так делаю. Просто закрываю глаза и надеюсь, что все плохое пройдет мимо.
Он замолчал, удивленный собственной откровенности. В этом и был парадокс физической боли — она стирала все его тщательно выстроенные защитные барьеры, заставляя говорить правду, которую он обычно прятал за десятком шуток и метафор. И в тишине комнаты, под ее умелыми, но безжалостными руками, Тед Лассо наконец позволил себе просто помолчать и почувствовать всю ту боль, которую так старательно игнорировал.

Подпись автора

Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Вопрос Эрин пронзил туман боли с неожиданной остротой. Голос ее звучал где-то сбоку, и Тед на секунду потерялся, не сразу сообразив, о чём она. Сын. Она спросила про Генри.
— Десять, — выдохнул он, и это слово вырвалось вместе со стоном, когда ее пальцы вновь навалились на размягчающийся, но все еще чудовищно болезненный узел. — Генри... десять. И он... в Канзасе. С мамой.
Он говорил обрывками, экономя воздух и силы. Мысль о Генри, такая яркая и живая, на мгновение затмила физическое страдание. Он увидел его лицо, веснушки на носу, сосредоточенный взгляд, когда тот собирает очередного лего-робота. Эта картинка была и утешением, и новой, особой болью — острой и чистой, в отличие от тупого, животного огня в спине.
— Они... растут, даже когда... ты не смотришь, — проговорил он, ловя ртом воздух. — Как... как эти кристаллы в стакане... из научного набора. Оставил на полке... отвернулся... а они уже... выросли.
История Эрин о переезде, о страхе, что сыну будет сложно, отозвалась в нем глухим, ноющим эхом. Он понимал этот страх. Понимал до мурашек. Но её сын был с ней. А его — за океаном.
— Вы... молодец, — с усилием выдавил Тед, когда она спросила, становится ли легче. Он не был уверен. Боль теперь была другой — размытой, горячей, будто раскаленный металл постепенно остывал и трескался у него под кожей. — Что... привезли его с собой. Это... правильно. Самое... важное.
Он замолчал, прикусив губу, когда движение ее рук вызвало новую волну жжения от мази. Ее рассказ о том, как её мальчик стал «деловым», заставил его сердце сжаться. Он пропустил этот момент. Пропустил день, когда Генри перестал быть тем самым «мелким», который не отходит от мамы. Он наблюдал это через экран телефона, через тысячи километров, и никакие эмодзи в виде смайликов и сердечек не могли заполнить эту пропасть.
— Легче... — повторил он её вопрос, больше самому себе. Его тело действительно постепенно сдавалось, уступая напору её усталых, но настойчивых рук. Спазм медленно, миллиметр за миллиметром, отпускал свою железную хватку. — Кажется... да. Там, где был... бетонный блок... теперь... просто... здоровенный синяк. Прогресс.
Он попытался шутить, но голос его был хриплым и сломанным. Вдруг его пронзила острая, почти паническая мысль: а что, если он, Тед Лассо, пропустил всё самое важное? Не только матчи или тренировки, а те самые дни, которые делают отца отцом. И ради чего? Ради того, чтобы лежать здесь, разбитым, в чужом городе, и делиться этой своей болью с едва знакомой  женщиной, собирающей его по кусочкам?
— Спасибо, — вдруг тихо, но четко сказал он, обращаясь уже не к боли, а прямо к Эрин. Слово вышло неброским, лишенным привычного американского добрососедского флера, который окружал его слова обычно. Оно было простым и честным, как глоток воды после долгой жажды. Он благодарил не только за руки, разминающие его спину. Тед благодарил её за этот разговор. За то, что она, сама того не зная, заставила его увидеть ту самую пропасть, в которую он так боялся заглядывать. И может быть, смотреть в неё было так же больно, как и в этот проклятый узел в пояснице. Но и то, и другое, похоже, было необходимо.

Подпись автора

Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Глубокий вдох Теда был слышен в тишине кабинета. Боль в спине отступила до тупого, терпимого фона, но ее место заняла другая тяжесть — в груди.
— Не извиняйтесь, — тихо сказал он. Его голос, наконец, лишенный гримасы боли, звучал устало, но искренне. — Вы сделали то, что считали нужным для своего мальчика. Как мать. Это... это благородная причина. Самый важный титул на свете — «родитель». Все остальное — просто шум.
Он медленно приподнялся, осторожно тестируя спину. Острая, сковывающая боль ушла. Осталась глубокая, разлитая ломота, будто после очень тяжелой, но честной тренировки.
— А вижу я его не так часто, как хотелось бы, — признался он, глядя куда-то в пространство перед собой, пока натягивал футболку. — Через экран. Это... как смотреть самый важный в мире матч по телевизору с помехами. Ты видишь картинку, слышишь голоса, но не чувствуешь энергии поля. Не чувствуешь, как ветер дует на трибунах. — Тед повернулся к Эрин, его лицо было серьезным, но не печальным. — Но я верю, что мы наладим это. День за днем. Как и вы. Спасибо вам. И за спину, и за... за разговор.
Его улыбка, которая медленно вернулась на лицо, была другой. Не широкой и не натуральной. Мягкой и благодарной.
***

На следующий день, в начале ее смены, в дверном проеме массажного кабинета снова возник Тед Лассо. На нем не было следов вчерашних мучений, только привычная кепка и куртка. В руках он держал небольшую картонную коробочку.
— Разрешите войти? Не помешаю? — спросил он, уже заходя.
Его голос изменился. Вернулась та самая, легкая, воздушная интонация, но в ней теперь чувствовалась какая-то новая, теплая нота. Будто шторма не было, а было только очищающее после него солнце.
— Я тут подумал, — начал он, ставя коробочку на край ее стола, — что вчера я был не самым... галантным пациентом. Пришел, поныл, разболтал все свои, заставил рассказать все ваши семейные тайны, а потом ушел, даже не спросив, любите ли вы печенье. А это, между прочим, ключевой вопрос для установления межличностных отношений в новой рабочей среде.
Он с торжественным видом указал на коробочку. В ней лежала парочка домашних песочных печений, чуть золотистых по краям.
— Моя бабушка Лассо всегда говорила, что лучшая благодарность — это то, что сделано своими руками. Ну, или своими руками и духовкой. Эти с шоколадной крошкой. И арахисовым маслом. Не очень-то по-английски, зато честно, — Тед сделал небольшую паузу, и его взгляд стал чуть более серьезным, но не тяжелым. — И... спасибо. За вчера. Вы были правы. Иногда чтобы починить что-то снаружи, надо сначала разобраться с тем, что засело внутри. Вы — мастер на оба фронта.
Он отступил на шаг, давая ей пространство, и жестом вновь указал на печенье.
— Это не взятка, чтобы вы не сбежали от нас в другой клуб. Хотя, — он подмигнул ей и улыбнулся, — если сработает, я не буду жаловаться. Просто... знак того, что здесь вас ценят.

Подпись автора

Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Лицо Теда буквально просияло. Это было такое стремительное и искреннее преображение, будто кто-то щелкнул выключателем где-то у него внутри. Его брови взметнулись к краю бейсболки, а широкая, открытая улыбка, наконец-то, не потребовала от него никаких усилий.
— Вы только что произнесли магическое слово! — воскликнул он, и его голос зазвенел непритворным, почти детским восторгом. — «Кофе». Ах, это сладчайшая музыка для ушей канзасца в изгнании! Вы даже не представляете... Мне тут все — с самыми благими намерениями, конечно — тыкают в нос чашкой чая. А я, хоть убейте, не могу с ним подружиться. Для меня он на вкус как... как будто кто-то прополоскал в кипятке старый, но очень вежливый носовой платок. Или как теплая вода, в которой не забыли помыть посуду. Извини, Британия, я тебя люблю, но это факт.
Он смотрел на нее с таким обожанием, будто она только что предложила не чашку кофе, а нашла философский камень. Его жесты стали шире, свободнее, несмотря на все еще немного ноющую спину.
— Кофе... — повторил Лассо с почти благоговейной интонацией. — Это же звучит как дом. Как утро. Как голос моей бабушки, зовущей с кухни, пока на сковороде шипят блинчики. Да-да, вы сейчас предложили мне не просто напиток, вы предложили мне кусочек самого лучшего воспоминания. Я, конечно, пил тут и кофе — вон в той автоматной жиже отчаяния в углу раздевалки, — но это... это совсем другое дело. Это человеческий жест. Социальный ритуал.
Он чуть сбавил пыл, словно осознав, что его реакция могла быть чересчур громкой для тихого массажного кабинета, и понизил голос до доверительного шепота, подмигнув:
— Между нами, я уже подумывал тайком пронести сюда свою старую капельную кофеварку и спрятать ее за коробками с бинтами. Но теперь, я вижу, у меня появился сообщник. Вы не просто массажистка, вы — просто чудо. И да, я буду вашим самым благодарным клиентом. Сахар и молоко? Да я хоть сейчас готов подписать договор в двух экземплярах!
В его глазах светилась неподдельная, теплая благодарность, смешанная с облегчением. В этом простом предложении он услышал нечто большее, чем просто приглашение выпить кофе. Он услышал признание. Признание его тоски по дому, его чужеродности и в то же время — жест включения в свой круг. После долгих месяцев «чая с молоком» и вежливых недоуменных взглядов, кто-то наконец-то увидел и предложил именно то, что ему было нужно. Это было крошечное, но невероятно важное подтверждение: он начинал обретать здесь свой дом. Пусть даже он начинался с одной-единственной, правильно заваренной чашки.

Подпись автора

Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка