Только боги знают, как ей опостылило сидеть в четырёх стенах в течение этих пяти дней, тянущихся бесконечно долго, словно дурной сон, из которого невозможно выпутаться, если некому протянуть руку и тряхнуть за плечо, вырывая из плена сновидений. Ещё больше Серсее опостылило измерять комнату шагами, снуя из стороны в сторону, что тот лев в клетке в Утесе Кастерли, мечущийся меж прутьев, скалящийся и молотящий по впалым бокам кисточкой длинного хвоста, когда его в конец раздражали любопытствующие людские морды. Тогда на потеху себе же и в стремлении доказать собственное же превосходство над тем, кому пророчили блестящую рыцарскую карьеру и кто получал всё внимание отца, позволявшего себе в редкие моменты проявить гордость широким жестом, одобрительно хмыкнув или дернув уголком губ в подобии улыбки, Серсея протянула руку сквозь прутья внутрь клетки и даже не зажмурилась, страшась в равной степени и своего безрассудства, и возможных необратимых и малопривлекательных последствий в случае, если лев подобного жеста не оценит. Тогда это был ещё один повод для гордости, а сейчас Ланнистер чувствовала себя тем самым львом, запертым в клетке, которому надоедают глупцы и всякие дурни норовят протянуть руку в клетку, чтобы коснуться страшного зверя.
У неё нет когтей и клыков, но её рык, должно быть, слышали во всей Королевской Гавани, когда Роберт, нашедший в себе крохи самообладания, соскребя с пола то, что все отчего-то именовали твердостью духа, покинул её покои, объявив о том, что-де под чутким руководством благородного лорда Старка будет проведено следствие в отношении неверной жены. Пробасил что-то о гневе своём да расправе в случае, если выдвинутые обвинения оправдаются. Благо, что не заявлял высокопарно о том, что это самая что ни на есть измена короне, за которую полагается одно наказание — смерть. Говорил про унижение, запятнанную честь и что невозможно королю, да ещё и ему, великому и ужасному бунтовщику, оборвавшему жизнь Рейгара Таргариена, быть рогоносцем во всех смыслах. Роберт пыжился, щёки его раскраснелись, а ноздри раздувались точно у быка, когда Баратеон говорил о своей задетой гордости с видом оскорбленной добродетели, словно совершенно не отдавал себе отчёт в том, что это всего лишь следствие того, что он самолично втоптал в грязь чужую. Гордость, ростки влюбленности, уважение, к коему примешивалось не иллюзорное восхищением, которым Серсея одаривала очень и очень немногих — всё это было попрано, бессовестно растоптано в пьяном угаре и приступах патетичного нытья по Лианне Старк, чье тело, должно быть, уже изъедено червями или обратилось в стылую мумию, покоясь под промерзлой винтерфелльской землёй. Но Роберт с истинно бараньим упорством предпочитал законной супруге ласки шлюх, безграмотных служанок и безродных девиц вкупе с вином и охотой, что и в подметки не годились ей, дочери Тайвина Ланнистера, Свету Запада, за чью руку готовы биться насмерть, чьей красоте поклонялись и почитали за честь коснуться губами хотя бы подола её платья. Серсея была и остается лучше во сто крат всех его любовниц и увлечений на одну ночь, иначе бы это пьяное животное из раза в раз не приползало к ней в покои, куда давно должно было позабыть дорогу. И не убегал Роберт по утру, стыдливо поджав хвост, если бы не осознавал, что на голову ниже собственной жены — в этом Серсея уверилась довольно скоро, низведя благоверного до глубоко презираемого человека, годного лишь для того, чтобы вытирать об него ноги.
Нет, этот коронованный олень ни разу не подумал о той, кого поклялся оберегать и любить, и теперь пожинал плоды своего пренебрежения. Только вот всё пошло совсем не так, как Серсея себе представляла.
О, множество раз львица представляла, как сообщает умирающему супругу, находящемуся на смертном одре, что он не оставил после себя ничего окромя долгов и бастардов, и как наслаждается его реакцией, бессильной яростью и неверием, на которые Роберт был бы способен в тот миг. Или если нечаянным образом вскрылась бы супружеская неверность, как вздувается вена и ходят желваки рассвирепевшего Баратеона, которого всенепременно принялся бы удерживать от опрометчивых поступков его воспитатель Джон Аррен, чьими стараниями Серсея и стала его женой. Удерживал, напоминая о том, что Роберт промотал всю казну, что скован по рукам и ногам долгами перед Тайвином Ланнистером, который едва ли потерпит гнусные обвинения в адрес королевы. Что нет у него наследников окромя ряженого идиота Ренли да Станниса, не сумевшего ни разжиться крепкими сыновьями, ни снискать любви даже у пресных и столь же безрадостных северян с постными рожами. О, как бы Серсея смеялась, глядя Роберту в глаза, что по обыкновению потемнели бы от гнева, утратив яркую синеву и став похожими морским водам в шторм.
Но всё вышло совершенно не так, и Серсея чувствовала, как всё будто бы идет прахом, распадаясь на осколки прям в её руках, словно она держит треснутый глиняный кувшин и воочию наблюдает за тем, как змеятся трещины, как опадает вниз мелкая рыжеватая крошка, пачкающая пальцы и предвещающая громкий треск. Ланнистер под замком, клятый Нэд Старк роется в их с Робертом грязном белье, Джейме в приступе дурости попытался похитить девчонку Старк, чем лишь усугубил их с Серсеей положение. Благо, что не обмолвился Сансе ни о чём дурном, иначе их головы, так красиво отливая золотым блеском на солнечном свете, уже украшали пики на стенах замка.
К ней не пускают никого кроме трясущего, точно козёл, бородой Пицеля, от которого прока, как от пятого колеса телеге, да пустоголовых служанок и фрейлин, отстранив всех, кто хоть отдаленно имеет связи с Ланнистерами. И на них-то она срывала свой гнев первые дни, так что теперь девицы боятся подступить к ней ближе, чем на два шага, боясь получить крепкую оплеуху или потерять прядь-другую волос.

— Седьмое пекло, — шепчет Серсея, устало выдыхая. Королева сидит за столом в домашнем платье, накинутом поверх ночной рубахи. Если в первые дни своего заключения Ланнистер ещё приводила себя в должный вид, то на сегодня утратила к тому всякое желание, прознав о том, что Роберт в свой обычной манере сбежал, уехав вчера на охоту в королевский лес.
Отец говорит, что богов нет, но если они всё же есть и будут к ней благосклоны, то этот бурдюк с вином напорется на собственное копье или упадет с обрыва, как тот лорд из рода Тиреллов.
Поставив локти на стол, Серсея переплетает пальцы в замок и в задумчивости склоняет голову, коснувшись губами костяшек. Сегодня караул подле её двери несет Меррин Трант, значит, есть шанс обойти королевские приказ, только вот кого ей позвать? Кому из родни она может довериться?
Лихорадочный ход её тревожных мыслей оборвал стук в дверь.
— Ваше Величество, к вам пожаловал ваш брат. Впустить его? — вопрошает королевский гвардеец негромко, отворив дверь ровно настолько, чтобы задать вопрос, а не заглядывать внутрь.
— Что? — встрепенувшись, тихо переспрашивает Серсея, не в силах понять, откуда здесь мог взять Джейме. Ибо больше некому, разве что… Разве что Бес, это бесполезное создание вернулся-таки из своего глупого путешествия.
— Да, — выпрямляясь, произносит королева громче, чтобы рыцарь услышал, — впусти его. 

О, разумеется, она оказалась права. Впрочем, как и всегда. И видят боги, старые и новые, Серсее опостылело это её свойство предвосхищать чужие действия и события, но так уж распорядились Семеро или же природа, что весь ум грозного Тайвина Ланнистера достался его единственной дочери, а не сыновьям, и это бремя отягощает её сызмальства, став тем тяжелее, когда юная леди Ланнистер усвоила — никто не оценит по достоинству её интеллект, ибо никто не поверит в его наличие у женщины, коей он как будто бы и не нужен вовсе. Пожалуй, что иметь ум для леди — моветон, страшнее только пустить ветра в тот момент, когда менестрели все как один умолкли, отложив свои инструменты. Открытие сие было неприятным, но Серсея приняла установленные правила, нещадно льстя себе, что в этом-то и проявляется её хитрость истинной львицы, подпускающей к себе поближе добычу, от которой до поры до времени прячутся и острые когти, и клыки. Как её раздражало разыгрывать из себя дуру, лишь бы не задеть и не оскорбить хрупкое эго ни одного из окружающих её мужчин, чей разум подчас сопоставим с рассудком табуретки или в лучшем случае петуха, кричащего почем зря и тем самым приближающего себя к эшафоту под нож кухарки. Как бы Серсея хотела быть такой же пустоголовой дурочкой, как та же Санса Старк и её подружка, у коей рот не закрывался, кажется, даже во время еды с того самого момента, как северяне прибыли в столицу, и которая находила повод для восхищения в любом пустяке, недостойном внимания приличного человека, взращённого не взаперти, как собаки на псарне. Но нет, она плоть от плоти Тайвина Ланнистера, и обречена жить в мире глупцов.
Конечно же, это был Тирион. Хвала богам, что Джейме хватило разума не возвращаться в столицу, хотя совсем не обязательно это исключительно его заслуга. И всё же, бросив взгляд в сторону младшего из братьев, глядя на его походку, коя, кажется, стала ещё более неуклюжей и смешной, Серсея испытала укол досады от того, что оказалась права. И шальная мысль о том, что Джейме не хватило мужества и хитрости прорваться к ней, неприятно резанула, подчеркнув очевидную истину — близнец бросил её, как и тогда, преклонив колено перед королевским гвардейцем, принимая белый плащ. Сделал всё, чтобы они с Серсеей не разлучались, но лишь отдалился от неё. И всё же… Каков шанс, что Джейме затаился в столице, а не уплыл на корабле с людьми Ланнистеров, позорно сбежав из Красного замка после неудавшегося похищения Сансы Старк?
Тирион шёл по просторным королевским покоям, а Серсея, не получив желаемого, погруженная в собственные мысли, расцепила пальцы, положив руки на стол, и смотрела поверх его головы, утратив всякий интерес к появившемуся на её пороге брату, как не уделяют внимание прислуге, проскользнувшей в комнату с подносом еды. Но братец не был бы самим собой, если бы его это удовлетворило.

Остановившись подле стола и сцепив руки в замок за спиной, Тирион обращается к Серсее в привычной язвительной манере. Так, словно у неё нет никакого морального права и реальной возможности отдать приказ о том, чтобы его обезглавили. Королева переводит взгляд, смотрит ему в глаза, не прерывая на полуслове, хоть неумелая пародия брата и разгоняет ту меланхоличную тревожность, что воцарилась в королевских покоях.
У Серсеи было достаточно поводов, чтобы ненавидеть Тириона, и одним из многих было его умение выводить её из себя всего парой фраз. И феномен сей всегда был для неё загадкой, но всякий раз она ярилась как в первый, угадывая скрытую насмешку в его словах или получив остроумную шпильку, изящно упакованную в вежливый тон и слова, не значившие сами по себе ничего дурного. Вот и сейчас, чем больше братец говорил, тем больше злости было во взгляде изумрудных глаз. Левая рука непроизвольно сжимается в кулак, ногти больно впиваются в ладонь — боль отрезвляет, не позволяет сгинуть в пучине всепоглощающей ненависти. В другой день Серсея не смолчала, но сейчас этот гадкий пьянчуга и греховодник, позорящий их семью, ей нужен.
Однако сдержанность никогда не была её добродетелью.

— Дошло до чего? — тон её ещё пока тих, но в нём отчетливо угадываются нотки гневливого раздражения. Ладонь, мгновение назад сжатая в кулак, распрямляется и в напряженном жесте ложится на деревянное полотно стола, на коем всё ещё остается утренняя трапеза. Нетронутая.
— До того, что Роберт притащил сюда своего северного дружка, а не назначил десницей нашего отца? Или что я сижу под замком под благовидным предлогом, пока эти дурни пытаются подвести меня под измену короне? Или что Джейме сбежал после того, как попытался похитить девчонку Старков? Но, к несчастью, та отделалась лишь парой синяков, а не свернула себе шею, свалившись с коня! — с каждым словом женский голос звучит всё громче и громче.
Серсея резко поднимается с места, и кресло позади неё с громким скрипом отъезжает назад, едва не упав. Ланнистер делает несколько широких шагов в сторону, повернувшись спиной к Тириону.
— Что именно тебя интересует больше всего, мой дорогой брат? — язвительным тоном спрашивает львица, бросив на брата взгляд через плечо.
— Но если хочешь, — голос становится тише, обманчиво любезным, а Серсея разворачивается к наследнику дома Ланнистеров, натянув очаровательную улыбку, и делает шаг обратно к столу, — мы продолжим начатую светскую беседу, ведь нет ничего интереснее и важнее, чем рассказы о том, как на краю света поживает кучка насильников, воров и убийц!
Ещё один шаг, и королева на последнем своём слове ударяет раскрытыми ладонями по столу, да так и остается стоять. Склонившись вниз и опираясь руками, смотрит на Тириона сверху вниз. Грудь высоко вздымается, как если бы Серсея взбежала вверх по ступенькам, но то было обычным последствием гневной вспышки.

Отредактировано Гадючка (2026-05-18 16:19:09)

Тирион по воле богов никогда не брал в руки меч, хотя по сути своей он был мужчиной, но доказывал сие прискорбное для всего семейства золотых львов обстоятельство регулярными визитами во все бордели, что попадались ему на пути или обладали той славой, что могла разбередить его любопытство и испорченное похотью и развратом естество. Младший сын Тайвина Ланнистера был под опекой замкового мейстера, но не мастера над оружием, никогда не участвовала хотя бы в тренировочном бою, не то что в настоящей схватке — в этом отношении они с Джейме словно бы и не родня вовсе, и Серсея не понимала, откуда взялось это хладнокровное спокойствие у её братца, остававшегося невозмутимым при любых обстоятельствах, точно в жизни он повидал нечто окромя золота, шелков, пьяных гулянок и продажных девок. Подобное Серсея видела в Джейме, но он и не был повесой, которому можно доверить не больше, чем полноправное владение отхожими местами и стоками, он истинный воин и боец, но Тирион… Маленькое чудовище, что мозолит им всем глаза, не сочтя возможным благородно избавить дом Ланнистеров от позора в своем лице, например, спрыгнув с утёса, чтобы захлебнуться и утонуть, дабы всплыть где-нибудь подальше от Ланниспорта, ибо такой маленькой тщедушной тушки не хватит даже на то, чтобы морские гады могли вдоволь поживиться. Тирион, как ни в чём не бывало притянув к себе кубок и штоф с вином, посмотрел на сестру снизу вверх, ничуть, казалось, не смущаясь и уж точно не дрожа от страха — Серсея даже в этом усматривает издёвку. Пожалуй, стоило отдать брату должное, ибо даже Роберт, пред военным гением которого склоняются все его друзья, да и враги, предпочитал не иметь с разъяренной львицей дела, слуги, потупив взгляд, разбегались, как перепуганные тараканы, и только Джейме мог позволить себе громко расхохотаться, даже когда Серсея в приступе гнева могла кинуться на него с намерением причинить близнецу острую физическую боль, лишь бы стереть с его прекрасного, как у неё самой, лица наглую усмешку. Но это не вызывало уважение, это раздражало. Тирион никогда не смеялся, не пытался перекричать, как, бывало, делал клятый Баратеон, он лишь выразительно смотрел разноцветными глазами, точно безмолвно говорил, что знает куда больше, чем следует. И этот его спокойный проницательный взгляд порой сводил с ума. Сейчас Серсея, у которой чешутся руки, едва удерживается от того, чтобы не отвесить братцу оплеуху, звонкую и сильную, такую, чтобы его уродливая голова мотнулась в сторону.

И тут она ловит его взгляд, метнувшийся к двери и обратно. И напрягается, замирает сама, точно натянутая тетива лука — тронь её, и сорвется с пальцев да рассечёт воздух со свистом.
Серсея видит, как Тирион замер, прежде чем с него слетела вся демонстративная веселость, свойственная ему в моменты, когда он разыгрывал из себя шута, не желая лишаться статуса главного посмешища Западных земель. Видит, как цепляется за стол, как меняется его взгляд, который ещё мгновение назад был полон насмешки, а теперь проясняется, как бывает у человека, уразумевшего вдруг истину.
Хватает всего пары слов, и королева ощущает холодок, пробежавший вдоль шеи, точно они не в разморенной солнечным зноем столице, а вновь на Севере, где обжигающий ледяной ветер пробирается куда угодно и даже под кожу, обещая сковать морозом не только руки и ноги, но даже сердце. Вся её ярость покрывается ледяной коркой, как встает Трезубец или полноводный Мандер в самые долгие и страшные зимы, и во взгляде зеленых глаз появляется страх. Страх разоблачения и полного краха, ибо первая мысль Серсеи, как у любого, преступившего закон, но чьё преступление всё ещё хранится в тайне, что Тирион обо всём догадался. И о настоящем отце Джоффри, Мирцеллы и Томмена, и о причине падения Брандона Старка — обо всём, что было на виду больше десятка лет, но о чём никто и никогда не задумывался. И как всегда в минуты сомнений и страха в голове её возникает то, что они с Джейме говорили друг другу. «А чем мы хуже Таргариенов? Мы были ближе друг к другу, чем все братья и сестры, женившиеся меж собой ради сохранения чистоты крови. Мы больше, чем кровь, мы плоть от плоти». Сколько безумцев породили Таргариены? Сколькие из них топили Вестерос в кровавых распрях, вытаптывали солдатскими сапогами и превращали в пепел без всяких драконов? Они же с Джейме и близко не подобрались к чему-то подобному, так в чём их винить? В том, что не смогли сопротивляться связи, возникшей ещё в утробе матери?

Королева не считала Тириона глупым, и всё же не льстила брату настолько, чтобы ставить на ступень выше себя или хотя бы считать за равного.
Серсея горделиво вздернула подбородок.
«Ничего он не понял… Как и все эти идиоты». Худшее, что ей поставят в вину — измена королю, а вот с кем? Ланнистер может указать пальцем на любого, кто увивался подле неё, а под пытками тот подтвердит что угодно, даже свою русалочью сущность. А заодно ответит своей головой за чужие грехи. Да, пожалуй, она так и поступит, если будет не отвертеться. Или если не сможет сдержать порыв, ткнуть Роберта носом в его фальшивое наследие. Что он наплодил бастардов больше, чем существует королевств, находящихся под его владычеством, но нет ни одного законного наследника. А почему? Потому что незачем было вести себя хуже пьяной скотины.
— В башне десницы, разумеется. Обе, — произносит отрывисто, не в пример тише и спокойнее.
Серсея опускает взгляд, смотрит прямо на стол меж своих ладоней, склонив голову вниз, отчего распущенные волосы соскальзывают с плеч и закрывают женское лицо.
Пожалуй, единственное достоинство, которое готова признать королева за своим младшим братом — он не задаёт лишних вопросов, и называет вещи правильными именами. Правильными с точки зрения Ланнистеров, разумеется.

— Не ненавидит, — отзывается наконец львица, опускаясь обратно на своё кресло, подобрав длинные полы распахнутого домашнего платья и ночной рубахи. Серсея ставит локоть на стол и подпирает подбородок тыльной стороной ладони.
— Бейлиш снюхался со Старком, едва тот прибыл в столицу. Как мне сообщили, они проводят вместе времени куда больше, чем требуют дела совета и постоянно покидают замок. И что Нэд Старк изводит всех и каждого тем, чтобы вызнать, что делал, что ел, чем дышал Джон Аррен за несколько месяцев до смерти.
Замолчав, Серсея переводит взгляд на Тириона, точно взвешивает, можно ли открыть ему всю правду. Всю возможную правду, если быть точнее.
— Пицель сказал, что вполне возможно лорда Аррена отправили.
Королева отрицательно качнула головой, предвосхищая возможный вопрос. Думала ли Серсея об этом? Да. Она чувствовала, что старик затеял что-то недоброе, когда вдруг проявил интерес к бордельным девкам. Вернее, к их отпрыскам. Только вот кто-то опередил королеву, и теперь Ланнистер задумывается о том, уж не ли её ли винит Эддард Старк в случившемся? В лояльности Пицеля Серсея сомневалась — он и Эйрису служил верой и правдой, с его же слов, и чем это кончилось? Нет, этому старикашке, вечно жалующемуся то на боли в коленях, то на жару, верить не стоит. Кто знает, не он ли вложил эту мысль в голову Старка?

Серсея не перебивает Тириона, слушает внимательно, подмечая меж тем, что думала ровно о том же самом, только вот её мысли выражались в менее изысканных выражениях, изобилуя словами, коих благовоспитанной леди и уж тем более королеве знать непозволительно. Роберта из потенциальных отравителей, кто был достаточно близок к почившему деснице, Ланнистер выкинула сразу, ибо пусть слава могучего и решительного воина померкла и на месте статного красавца, что мог выскочить из борделя в одной простыне и вступить в бой, осталось жалкое подобие, способное на разного рода гнусности, яд — оружие трусов, женщин и дорнийцев, и ни к одной из этих категорий Баратеон не относился. К тому же, Тирион, мало проводящий времени при дворе, не знал, что благоразумный Джон Аррен хоть и противился некоторым решениям своего воспитанника, однако в действительности почти никогда не отстаивал собственного мнения до конца, неизменно уступая любым полоумным прихотям Роберта, как если бы этот венценосный олень всё ещё был четырнадцатилетним мальчишкой на попечении лорда Долины, видевшего в юноше своих утраченных наследников и оттого потакавшего капризам из потребности делиться любовью и мягкого отеческого сердца. К тому же, Роберт был не из тех, кто мог затаить обиду — уж это-то Серсея знала наверняка и легко учуяла бы в дорогом супруге то, что ей так хорошо знакомо. Этот дурак совершенно не умеет скрывать эмоций, и горевание по старику Аррену было вполне искренним.

Тирион замолкает, задумчиво глядя в чашу с вином, и Серсея не сводит с него изумрудных глаз, всё ещё напряженная и встревоженная от неизвестности. Неизвестности, что последует за выходкой Джейме, неизвестности, что ещё выкинет эта парочка дурней в лице проклятого Нэда Старка и её муженька, и в этот самый момент пуще всего женщину нервирует невозможность прочитать мысли младшего братца, коими в иной день Ланнистер, пожалуй, побрезговала, не сочтя необходимым касаться всей этой низкопробной похабщины и пьяных бредней навроде того, чтобы посетить Стену. А больше и нечему водиться в голове того, кто спускает отцовское золото на шлюх и кабаки, и второй Роберт, коего хотя бы куда проще заткнуть, засунув в сундук для платьев, ей был ни к чему. До сегодняшнего дня. Благо, что именно сегодня Тирион трезв и проявляет удивительное участие в семейных делах. И это рождает в ней столько же удивления, как и то, что Роберт осмелился запереть её, Серсею Ланнистер, точно провинившуюся кухонную девку. Но Баратеон, не изменяя себе, улизнул в Королевский лес, загонять шлюх и трахать вепрей (или делать это в ином порядке? — ей всегда нравилось, как Джейме подтрунивал над этим оленем), а вот как скоро Тирион махнёт на всё рукой и предпочтет провести ночь в борделе, купаясь в вине и ласках продажных женщин?
Мысль о том, что её прямо сейчас может играючи оставить даже Тирион, коего Серсея подобно отцу не считала истинным Ланнистером, упирается острием кинжала меж рёбер, что неприятно холодит кожу, уже в следующее мгновение обжигая мелким уколом, высекающим карминовую каплю — ещё пока болезненно, но не смертельно. Однако Серсея отлично понимает, что последнее легко поправимо. И что ей делать? Принести извинения? Пасть на колени и вымаливать прощения за все те годы презрительного высокомерия, мелких пакостей и надменности? Выказать ласку и любовь, стараясь умаслить? Ну уж нет, у неё всё ещё есть гордость. Да и Тирион похоже ещё не пропил остатки мозгов, чтобы поверить во внезапно взыгравшую сестринскую любовь.

Поддавшись невеселым мыслям, Серсея тянется к штофу с вином и наполняет свой кубок жестом небрежным и неаккуратным, так что на столе оказывается небольшое пятно, кое королева совсем не замечает, отчего случайно смахивает широким рукавом домашнего платья.
— А есть хорошая? — с её губ срывается звонкий смешок, хоть ситуация совсем и не располагала.
— Думаешь, что это всё можно приписать этой корове Лизе Аррен, сказав, что ей надоел старикашка, что пускает слюни на подушку, а иногда и на неё саму? И невзначай упомянуть, что теперь она хозяйка Долины, покуда её чахлый сынок не повзрослеет? А судя по тому, что он в шесть, или сколько там ему, лет не в состоянии прочирикать хотя бы несколько связных фраз, едва ли он доживет хотя бы до зимы или до тех лет, когда сможет стать полноправным правителем.
О, будь Серсея на её месте, уже давно ровно так бы и поступила. А ещё подсуетилась бы зачать ребенка, чтобы новый младенец сошёл за наследника старого лорда. Но где она, а где эта курица из Риверрана, умевшая разве что вопить и впадать в буйство, стоит хоть кому-то приблизиться к её сыну?
— Удиви меня, — произносит женщина, поднеся кубок к губам, — начни с плохой.