Стоило признать: Север умел впечатлять.

Для жителей Королевской Гавани легендарная Стена была не более чем красивым мифом, сказкой, которую няньки рассказывают детям, чтобы те засыпали в мечтах о ледяных великанах. Неудивительно, что никто не желал выделять звонкой монеты на её содержание, — кучка насильников, воров и убийц тянула грязные руки к королевской казне, и как было не увидеть в этом дерзость, достойную бича?

Тирион помнил, как менялось лицо лорда-отца, когда речь заходила о Ночном дозоре. Когда растёшь в немилости, учишься определять настроение родителя по звуку шагов и ритму вдохов. Тайвин Ланнистер относился к чёрным братьям с холодной брезгливостью. И не он один — благородные не слишком любят, когда им под нос суют чужие уродства души и тела, уж в этом Тирион успел убедиться на собственной шкуре. Взгляды людей с него соскальзывали, будто каким-то образом он мог запачкать их или передать свой недуг. Со временем Тирион сжился с этим. Горькие годы научили его искать выгоду в том, что другие сочли бы большим несчастьем.

Если они тебя не видят, они не поймут, что у тебя на душе. Улыбайся им — и тогда никто не разглядит твоих намерений, ведь улыбка портила его лицо не меньше зверских рож, которые он корчил наедине с собой, когда был в летах Джона Сноу.

Мальчишка не просил его советов, но в бастарде было что-то, — какой-то знакомый надлом, над которым бессильно вино и время.

«Ну и ну, становишься сентиментальным», — упрекнул он себя, кутаясь в мех. «Мы не похожи».

Это правда: в Семи Королевствах существовал только один Тирион Ланнистер, и в этом крылась его величайшая трагедия. Оказывается, в Чёрном замке, где единственное приятное зрелище — высоченная ледяная глыба, пронзающая небо, и где нет ни капли летнего вина, одиночество переживается иначе, чем в столичном борделе.

Север сталкивает тебя с самим собой, раздевает до костей. И заставляет взглянуть на мир по-другому.

Но законный сын Тайвина Ланнистера, пусть и карлик, ублюдок в глазах отца, — чужак в краю других бастардов. Можно бесконечно рассуждать, кто свободнее, — отпрыск лорда Бобрового Утёса или мелкий выродок, проданный в цирк, — но в таких спорах всегда побеждает золото.

Северяне молчаливы, потому что их карманы пусты, только и всего. Просто ему представился шанс убедиться в этом воочию.

<...>

Королевская Гавань в сравнении с Севером напоминала выгребную яму. Дом встречал вонью нечистот и сладковатым дымом жаровен, что только подстегивало желание Тириона проблеваться после двухмесячного плавания.

Обратно они возвращались на торговом когге, который доставлял припасы в Восточный дозор у моря. Из-за бушующих штормов путешествие затянулось, и Ланнистер уже несколько раз проклял это решение. Вариантов было не много: расстаться с позвоночником, который трубил от боли после утомительной верховой езды, или страдать от морской болезни.

Что ж, возможно, в том и был просчет. Тирион надеялся, что на этом его проблемы закончатся. Ха. Хочешь рассмешить богов — старых и новых — составь план.

Ланнистер сплюнул за борт, глядя, как мутная вода лижет сваи причала. Желудок тянуло, — последние пару часов путешествия его рвало в воду, что не добавляло возвращению в столицу никакого очарования. Казалось бы, этим можно было бы и ограничиться. Но нет.

В Красном замке его ждали новости — одна хлеще другой. И хотя у него не было времени, чтобы собрать по крупицам всё полотно событий, дело очевидно пахло войной. Нужна была серьёзная причина, чтобы Тайвин Ланнистер решил спустить королю унижение дочери.

Но война — дело отца. Тирион же знал, что первая битва ему предстоит здесь. И прежде чем встретиться с сестрой, он намеревался привести себя в порядок. Серсея никуда не убежит — когти у львицы подрезаны, клетка заперта. А вот он, явившись к ней в пропахшем солью и рвотой дублете, подарит ей лишний повод для насмешек.

Путь к покоям сестры лежал через ползамка. Ноги гудели, после длительного плавания Тириона слегка качало. Пьяная моряцкая походка лишь добавляла ему неуклюжести, и только два бокала арборского примиряло Ланнистера с предстоящей беседой. Пока он шёл, пытался припомнить всё то, что знал о событиях минувших месяцев, — от кончины лорда Аррена до сегодняшнего дня. Возможно, если бы он поговорил с Варисом и Мизинцем, это бы пролило на ситуацию больше света. Но Тирион, в отличие от Джейме, прекрасно понимал: порой бездействие и выжидание — лучшая тактика из всех возможных.

У дверей стоял Меррин Трант — белый плащ, каменная рожа, в глазах — ни единого проблеска мысли. Исполнительный, лишённый воображения и... преданный королеве.

— Я к её величеству, — бросил Тирион, не замедляя шага.

Трант колебался ровно мгновение — ровно столько, чтобы вспомнить, что перед ним сын Тайвина Ланнистера; взгляд вспорол воздух выше головы Беса и неохотно скользнул ниже, находя собеседника. Так было всегда, но сегодня это раздражало как-то по-особенному. Тирион слишком долго был в море и успел отвыкнуть от дворца.

— Ваше Величество, к вам пожаловал ваш брат. Впустить его?

Тирион весь подобрался, как перед прыжком. На удар сердца — ни звука. А затем холодный, уверенный тон, знакомый ему с детства, — померещилось ли ему в её голосе беспокойство?

Он толкнул двери (приложив для этого больше усилий, чем это стоило бы любому другому человеку в замке) и шагнул в покои королевы.

Сестра сидела за столом, золото волос рассыпалось по плечам небрежной волной, и в этом беспорядке было что-то до странности человечное, — Тирион уже забыл, когда видел ее такой в последний раз. На миг ему почудилось, что он видит перед собой не королеву, а просто усталую женщину, измотанную бессонницей и злостью. Но только на миг.

Взгляд Серсеи резанул по нему лезвием ножа. «Брат». О, разумеется, она ждала не его. Меррин Трант, не назвавший его по имени, даже не подозревал, что ненароком сыграл на чужих чувствах.

Тирион удержался от усмешки. В конце концов, за столько лет он привык не оправдывать чужих ожиданий. Трудно поверить, но его уродливое сердце было способно на любовь к семье, — пока ещё способно, — и эта любовь заставляла его быть с ними циничным, а порой и жестоким. Пусть злятся и ненавидят его, если им так нравится. Но когда сидишь в клетке и тебе не на кого положиться, кроме семьи, — выбор невелик.

— Здравствуй, сестра, — произнёс Тирион; в тоне его читалась лёгкая, привычная насмешка. — Мне говорили, ты скучала по обществу. Правда, в качестве собеседника ты, полагаю, предпочла бы кого-нибудь повыше. Но увы. Суровые настали времена, видишь ли...

Серсея была красива в гневе, как стихийное бедствие. И гнев шел ей куда лучше обиды  — и всех оттенков скорби. По крайней мере, это поддерживало в ней жизнь, страсть и желание бороться.

Она молчала миг. Тирин фыркнул, закатив разноцветные глаза, и, дойдя до стола, остановился, сцепив руки за спиной.

— «Как поживаешь, любезный брат? Как прошло твое путешествие?». «Просто великолепно, дорогая сестра, если не считать отбитой задницы и морской болезни. Чудовищная дрянь». «Как мило, что ты решил проведать меня с дороги». «О, да не бери в голову. Мне это вовсе не в тягость», — его голос прыгал, то завышался, подражая тону сестры, то снова падал ниже.

Так в Узком море ходили волны.

Удостоившись убийственного взгляда, Тирион забрался в подле стоящее кресло и облокотился спиной, разгружая все еще саднящий позвоночник.

— А теперь, когда с любезностями покончено... — хмыкнул он, серьезнея. — Не расскажешь, как до этого дошло?

Два разных глаза — зелёный и чёрный, как драконье стекло — выжидающе уставились на Серсею.

Отредактировано selvetarm (2026-05-18 18:59:11)