Доктор уже долго сидел в кресле, глядя в никуда, чтобы было ему совсем несвойственно. ТАРДИС тихо гудела, убаюкивая, утешая. Насколько вообще может утешать старая космическая машина, повидавшая больше потерь, чем любой психотерапевт во вселенной.
— Ну вот, — сказал он консоли. — Остались только ты и я. Целая бесконечность и... мы.
ТАРДИС, как ему показалось, мягко вздохнула, где-то глубоко в недрах консоли что-то щелкнуло, словно старая печь проглотила очередную порцию угля.
— Я знаю, что это была моя идея, — Доктор провел пальцем по краю панели управления, стирая несуществующую пыль. — И что я прав. Абсолютно, стопроцентно, галактически прав. Если бы у меня были сомнения, я бы сказал тебе, что у меня есть сомнения. Но их нет. Потому что... потому что я прав. Это уже было? Я должен был ее отпустить, чтобы у нее была нормальная человеческая жизнь. Потому что... потому что она заслуживает нормальной жизни. Без меня. Без всего этого.
Он замолчал, глядя в одну точку на стене, где тени от лампочек консоли плясали странный неровный танец.
— Куда бы ты хотела отправиться? Я знаю, что ты бы предпочла, чтобы я лучше уделил время починке, и я это обязательно сделаю, — пообещал Доктор, скрестив пальцы за спиной. — Но пока мне нужно какое-то дело. Мозг — это двигатель. А двигателю нужна работа. Без работы он начинает перебирать старое. Клару. Галлифрей. Все, что сломал в прошлом, и еще сломает в будущем, — Доктор посмотрел на консоль, набирая пространственно-временные координаты, — Так что… Викторианская эпоха. Удиви меня. Дай мне проблему. Или я начну думать о своих ошибках. А это сейчас — плохая идея.
Он резко дернул рычаг, и вой ТАРДИС наполнил пространство, заглушая внутренний диалог, который грозился стать слишком уж человеческим.
— Викторианская Англия, — объявил он, пытаясь вернуть в голос привычную командирскую бодрость. — Лондон, если быть точным. 1886 год. Тишина. Покой. Может быть, какой-нибудь рядовой призрак, который окажется сбежавшим из лаборатории сгустком внепространственной слизи. Мелочи. Рутина. То, что доктор прописал... в переносном смысле. Ты же знаешь, я не болею.
ТАРДИС будто бы ответила особенно сильным толчком, когда начала материализацию, словно говоря: «Ну-ну, посмотрим».
***
Материализация прошла... не идеально. Скачок напряжения, небольшая турбулентность в пространственно-временном континууме — обычное дело, когда пытаешься сбежать от собственных мыслей. Доктор, однако, заметил это лишь краем сознания. Он распахнул двери ТАРДИС, ожидая увидеть мощеную улочку старого Лондона, шпили церквей и, возможно, клубы тумана...
Вместо этого его встретила сырая промозглая пустота. В лицо ударил резкий ледяной порыв ветра, смешанный с брызгами.
— Что за...
Он моргнул. ТАРДИС, верная своему характеру, решила, что припарковаться на ровном месте — это для новичков. Синяя будка стояла. Но стояла она на илистой отмели, накренившись под углом градусов в тридцать, и ее дверь теперь смотрела не на улицу, а куда-то в сторону реки, напоминая Пизанскую башню в миниатюре.
— Прекрасно, — пробормотал Доктор, выглядывая наружу. До твердой набережной добрых пять метров скользкого илистого откоса. Под ногами, в каких-то трех метрах внизу, плескалась темная вода Темзы. — Ладно, мелочи. Ошибка в расчетах гравитационного смещения. Сейчас я зайду обратно, и мы попробуем еще раз. Может, в этот раз без акваланга.
Он шагнул назад, в полумрак ТАРДИС, и щелкнул пальцами.
Дверь дернулась, издала странный, надорванный звук и застыла на месте, не закрывшись до конца. Осталась щель в ладонь шириной.
— Что? — Доктор нахмурился и щелкнул снова.
Тишина. Только ветер свистел в щели, да где-то внизу плескалась вода.
— Ты шутишь, — сказал он ТАРДИС. — Сейчас не время для шуток. Закрывайся.
Никакой реакции. Он шагнул к консоли, намереваясь запустить экстренную рематериализацию вручную, и тут увидел это. Один из роторов под потолком — тот самый, что отвечал за стабилизацию внешних створок — жалобно мигал синим и явно пытался провернуться, но что-то ему мешало. Доктор проследил взглядом линию передачи и похолодел.
— О нет. Нет-нет-нет.
При неудачной посадке будка накренилась так сильно, что одна из опорных плит внутреннего каркаса сместилась и теперь блокировала механизм двери. Чтобы это исправить, нужно было выровнять ТАРДИС. Чтобы выровнять ТАРДИС, нужно было запустить гравитационную компенсацию. Чтобы запустить гравитационную компенсацию, нужно было закрыть дверь. А дверь не закрывалась.
— Замкнутый круг, — сообщил он консоли. — Ты создала замкнутый круг. Из меня и двери. Это гениально. Это настолько гениально, что я готов аплодировать, если бы не торчал сейчас посреди Темзы в осеннем Лондоне без возможности даже чайник включить!
ТАРДИС виновато мигнула огнями.
— И не надо на меня смотреть глазами щенка, у тебя нет глаз! — рявкнул Доктор, хотя прекрасно знал, что глаза у нее есть. Просто он их не видит.
Он подошел к двери, попытался просунуть пальцы в щель, чтобы поддеть механизм вручную. Бесполезно. Слишком узко, слишком глубоко, слишком викторианская погода за окном, чтобы заниматься альпинизмом внутри собственного корабля.
— Хорошо, — сказал он, принимая неизбежное. — Хорошо. Я вылезу наружу. Найду способ вытащить тебя из ила. Или подниму. Или уговорю. Или... не знаю... научу местных бурлаков петь «Эй, ухнем» и вытянем тебя на веревках. Так, здесь нет бурлаков, — поправил он сам себя, потерев лоб. — Ничего, с десяток лошадей и ты на свободе.
Он шагнул к выходу, наклонился, чтобы спрыгнуть на илистый берег... и поскользнулся на мокром пороге.
Дальше была вода. Много воды. Холодной, темной, промозглой воды, которая приняла его в свои объятия с энтузиазмом, достойным лучшего применения.
Когда Доктор вынырнул, отплевываясь и хватая ртом воздух, первое, что он увидел — ТАРДИС, сиротливо торчащую из грязи в трех метрах над ним, с приоткрытой дверью, из которой медленно вытекал золотистый свет.
Второе, фонарный столб на набережной. И чугунную тумбу для причала лодок.
Третье, полное отсутствие лестницы, веревки или какого-либо иного способа выбраться, кроме как карабкаться по скользкому илистому откосу на четвереньках.
— Великолепно, — прохрипел он, цепляясь за ржавую цепь. — Просто великолепно. Я — Повелитель Времени. Я пережил Войну Времени. Я боролся с Далеками, киберлюдьми и еще сотней разных враждебных инопланетных рас, я не моргал с ангелами. А теперь я буду карабкаться по грязи, как бездомный краб, потому что моя собственная ТАРДИС решила устроить забастовку. Знаешь что? — он посмотрел на ТАРДИС. — Мы поговорим об этом позже. Когда я высохну. И согреюсь. И, возможно, изобрету новый способ заставлять непослушные корабли слушаться.
Выбравшись наконец на набережную, он представлял собой жалкое зрелище: волосы, и без того взъерошенные, слиплись от тины, лицо перепачкано черной грязью, мокрая одежда прилипла к телу, а ботинки противно хлюпали при каждом шаге. Где-то на фоне, в промозглой дымке, угадывались очертания собора Святого Павла, равнодушного к его бедам.
— Замечательно, — прошипел он сквозь зубы, стуча ими в такт собственным шагам. — Просто великолепно. Прибыл как бродяга в город, который…
Он не договорил. Потому что из-за угла, прямо на него, вышел человек, которого Доктор узнал бы из тысячи. Молодой человек, с аккуратным усами и глазами, которые, кажется, замечали все — от количества пуговиц на чужом сюртуке до настроения владельца по тому, как он держит трость.
Артур Конан Дойл тоже замер. Секунду он вглядывался в промокшее, перепачканное грязью лицо, и Доктор видел, как работает этот механизм. Сбор данных, сопоставление, анализ. А потом лицо Артура расплылось в изумленной улыбке.
— Боже правый, — выдохнул он. — Доктор? Доктор?
Доктор открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Из всего, что могло пойти не так, эта встреча была где-то в топ-5.
— Мистер Дойл, — наконец выдавил он, пытаясь придать голосу достоинство, которое напрочь отсутствовало в его внешности. — Какая... неожиданная встреча.
— Неожиданная? — Артур шагнул ближе, совершенно не обращая внимания на лужу под ногами. — Мы не виделись с тех пор... с тех пор, как вы читали ту невероятную лекцию в Королевском обществе Эдинбурга! А потом чай в клубе, вы еще спорили с профессором Тэтом о природе времени до двух часов ночи, и он потом неделю ходил злой, потому что не мог найти контраргументов! — Артур говорил быстро, с восторгом. — Я тогда как раз заканчивал медицинский, и ваши слова о том, что «диагноз — это не просто сбор симптомов, а дедукция, мистер Дойл, чистая дедукция», перевернули все мое представление о врачевании, да и вообще обо всем на свете!
Доктор поморщился. Он помнил тот вечер. Один из тех редких моментов, когда он позволил себе расслабиться в безопасной эпохе, поболтать с умными людьми, выпить отвратительного викторианского чая. Он и подумать не мог, что тот разговор так глубоко засядет в голове этого молодого человека.
— Рад, что мои слова нашли... практическое применение, — осторожно сказал Доктор.
— Практическое? — Артур рассмеялся. — Я как раз думаю над рассказом! Но у меня никак не выходит главный герой, он слишком обычный. Ничем не примечательный. Это рассказ о сыщике, который использует дедуктивный метод, чтобы раскрывать преступления. Знаете, наблюдая за мелочами, которые упускают другие... — он осекся, глядя на промокшего Доктора. — Но что с вами, ради бога? Вы выглядите так, словно только что выбрались из воды!
— Долгая история, — вздохнул Доктор. — Кораблекрушение.
Артур уже взял его под руку, решительно увлекая за собой.
— Здесь неподалеку есть приличная гостиница, «Королевский дуб». У меня там комната, и, полагаю, у хозяина найдется для вас горячая вода и сухая одежда. Я ваш должник после той лекции, так что не смейте отказываться.
Доктор позволил себя увести. В голове у него лихорадочно крутились шестеренки. Артур Конан Дойл, который уже пишет рассказ о сыщике. Который помнит его слова о дедукции. Который сейчас тащит его в гостиницу, совершенно не представляя, кого именно приютил.
— Знаете, мистер Дойл, — медленно произнес Доктор, когда они завернули за угол. — У меня есть для вас сюжет. Для вашего рассказа.
Артур оживился.
— Правда?
— О да. Там есть все: тайна, кража... и, конечно же, гениальный сыщик, который раскрывает это дело. И его друг, начинающий писатель, который все это записывает.
Артур удивленно поднял бровь.
— Звучит как неплохой сюжет. А как назовем сыщика? Шерлок? Нет, слишком просто. Шерринфорд? Тоже не то.
— Шерлок Холмс? — не удержался Доктор.
Артур посмотрел на него с новым интересом.
— Холмс... Шерлок Холмс. Знаете, Доктор, а ведь звучит. Шерлок Холмс и его друг... доктор? — он запнулся, глядя на спутника.
— Уверен, вы сможете придумать для него имя, — улыбнулся Доктор.
В гостинице «Королевский дуб» хозяин, дородный мужчина с подозрительным взглядом, окинул Доктора оценивающим взором. Но Артур был тут как тут.
— Этот мистер со мной, мистер МакТавиш. Мой старый друг, Доктор. С ним произошло несчастье в пути. Ему нужна комната и сухая одежда.
Заступничество Дойля сыграло свое дело. Хозяин мгновенно сменил гнев на милость.
— О, Доктор! Конечно-конечно. Есть одна комната на втором этаже. И у меня в кладовке лежит старый плащ и кое-что из одежды, постоялец забыл, не заплатив. Можете взять, пока ваша не высохнет.
Через полчаса Доктор стоял перед маленьким мутным зеркалом в своей новой комнате. На нем было длинное тяжелое пальто из грубой шерсти — ольстер, как его называли. Под горлом топорщился высокий воротник. На голове красовалась темная шляпа с прямыми полями — охотничья, или, как их еще называли, «дирстокер». Одежда была великовата, но, как ни странно, сидела на нем... правильно.
Доктор сунул руку в правый карман пальто и достал оттуда табачную трубку. Там же нашелся и табак.
— Невероятное совпадение. Может и скрипка где-нибудь найдется? Хотя я бы предпочел электрогитару.
И тут в дверь постучали.
— Доктор? — в комнату заглянул Артур. В руках у него была вечерняя газета, и вид казался озадаченным. — Вы только послушайте. В Британском музее ограбление. Пропал какой-то древнеегипетский артефакт, не об этом ли вы мне говорили ранее? И одновременно с этим скандал: лорд Уинтерсворт разорвал помолвку с дочерью сэра Ричарда Блэквуда. Без объяснений, прямо накануне свадьбы. И знаете, что странно? Я знаком с лордом Уинтерсвортом. Он был на той самой лекции. И он спрашивал меня о вас.
Доктор медленно повернулся к нему, в ольстерском пальто и дирстокере, и Артур на секунду замер, словно увидел перед собой не знакомого чудаковатого Доктора, а кого-то другого. Кого-то, кто смотрит сквозь время и пространство.
— Что ж, — сказал Доктор, поправляя воротник. — Думаю, наш с вами детектив, мистер Дойл, только что получил первый настоящий сюжет. Идемте? У нас мало времени.
За окном завывал ветер, неся с собой ощущение грядущих неприятностей.
Что могло пойти не так? Абсолютно все. И Доктор, впервые за долгое время, почувствовал, что это именно то, что ему сейчас нужно.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Они шли по влажной брусчатке, и туман лип к фонарям, превращая их свет в мутные золотые шары. Где-то вдалеке стучали колеса одинокого экипажа, где-то ближе хлопнула дверь. Лондон жил своей обычной ночной жизнью, не подозревая, что по его мостовым идет человек, видевший рождение и смерть тысяч таких же городов.
Артур рассказывал. Доктор слушал, не перебивая, что случалось редко с ним. Но сейчас каждое слово было важно и сопоставлялось с тем, что Доктор уже знал. Он шагал, опустив голову, и только его острый и цепкий взгляд выдавал работу мысли. Когда писатель закончил, Доктор остановился так внезапно, что Артур едва не налетел на него.
— Вы сказали «лихорадка», — голос прозвучал тихо, так что Артуру пришлось прислушаться, чтобы услышать то, что скажет Доктор дальше. — Хорошее слово. Лихорадка всегда приходит откуда-то. И почти никогда — изнутри.
Дойл открыл рот, но Доктор уже продолжал, загибая пальцы:
— Ваш друг — человек долга, порядка, стабильности. Вдруг — одержимость древностями, разрыв помолвки, кража из музея. Три точки, мистер Дойл. Которые ложатся на одну прямую. Но не так, как вы думаете. Он не влюбился в эту женщину. Он влюбился в загадку. В то, что она не поддавалась его привычному, упорядоченному миру. Она стала для него уравнением, которое он не мог решить. А люди, привыкшие все контролировать, не выносят нерешенных уравнений.
Артур слушал, раскрыв рот. Доктор говорил быстро, так, как будто уже разгадал эту загадку.
— Он искал ее имя, ее прошлое. Но никто не мог дать ему ответа. Почему? Потому что она сама создавала эти противоречия. Американка, француженка, певица — она пустила слухи, чтобы сбить со следа. Или чтобы проверить, насколько глубоко он готов копать. Ей нужно было знать, сможет ли он дойти до конца. Достаточно ли он настойчив, чтобы стать полезным.
— Полезным? — переспросил Артур. — Для чего?
Доктор замолчал, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на снисхождение.
— Для того, что должно было случиться сегодня ночью, — он посмотрел в ту сторону, где туман скрывал очертания домов. — Ваш друг не крал артефакт, движимый внезапным безумием. Он сделал это, потому что ему дали понять: ключ к разгадке женщины, которая его очаровала, лежит в этом артефакте. Или, по крайней мере, он так думает.
Артур побледнел.
— Вы хотите сказать, что она использовала его?
— Я хочу сказать, — Доктор поправил воротник ольстера, и голос его стал жестче, — что эта женщина — шахматист, играющий на доске, о существовании которой ваш друг даже не подозревает. Он — пешка. Самая ценная пешка на доске, потому что у него есть положение, доступ и абсолютная репутация. Но все же пешка.
Снова послышался стук экипажа, на этот раз ближе. Кто-то спешил по своим делам, даже не подозревая, что проходит мимо двух людей, стоящих на грани событий, которые перевернут представление одного из них о мире.
— Но зачем ей артефакт? — спросил Артур. — Если она так умна, если она может манипулировать людьми... зачем ей красть древнюю египетскую безделушку?
— Вы спросили меня после лекции о дедукции, как я узнаю то, что другим недоступно. — Доктор чуть наклонил голову, и в этом движении было что-то птичье, хищное. — Я смотрю не на то, что лежит на поверхности. Я смотрю на то, что не совпадает. Неправильный вес вещи. Неправильный блеск в глазах. Неправильная реакция там, где должна быть правильная. Ваш лорд Уинтерсворт — человек долга — разрывает помолвку. Неправильно. Женщина, которая могла бы скрываться, оставляет фотографию. Неправильно. Артефакт, который тысячелетия пролежал в гробнице, вдруг оказывается нужен кому-то в викторианском Лондоне, — он посмотрел на Артура с почти зловещей серьезностью. — Тоже неправильно. Потому что он не египетский.
Артур замер.
— Не египетский? Что все это значит.
— И эта ваша гувернантка, вероятно, знала об этом задолго до того, как он исчез.
Вокруг сгущалась ночь. Где-то далеко пробили часы, и звук этот мог показаться отсчетом перед казнью. Артур перевел дыхание, собираясь с мыслями.
— Тогда... тогда вам нужно это увидеть, — сказал он. — Джеймс был так поражен, услышав от меня адрес, что даже забыл про ее фото. Я... совершенно случайно...
Он запустил руку во внутренний карман сюртука и извлек небольшую карточку. Протянул Доктору.
Доктор взял фотографию. Поднес к ближайшему фонарю. Желтый свет упал на картон, высветил строгий профиль, гладко зачесанные волосы, высокий воротник гувернантки — одежду, которая явно была ей мала духовно. Воротник, который она ненавидела. Прическа, которую она делала, кривясь перед зеркалом. И все же этот взгляд. Этот взгляд, который видел рождение и смерть цивилизаций и который теперь смотрел с дешевой карточки, сквозь линзу неизвестного фотографа, сквозь туман, сквозь годы, сквозь все, что между ними было.
Доктор молчал. Молчал так долго, что Артур забеспокоился.
— Доктор? Вы ее знаете?
Доктор сунул фото во внутренний карман ольстера, туда, где уже лежала газетная вырезка, и подумал о том, как странно устроена судьба. Вселенная — так велика, а она ждала его в викторианском Лондоне, в чужом доме, с чужими детьми, с чужой жизнью, которую она, конечно же, презирала.
— Знаю, — голос Доктора прозвучал ровно, без обычной резкости. Он перевернул карточку. Ничего. Ни имени, ни адреса. Только следы пальцев. — Мы... знакомы. Давно.
Артур подался вперед:
— Тогда вы можете объяснить, что происходит?
Доктор посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то, заставившее писателя поежиться.
— Я могу объяснить вам все, мистер Дойл. Но вы не поверите ни единому моему слову. А потом, когда поверите — вы не сможете жить как прежде.
— Я пишу детективы, — твердо сказал Артур. — Я привык к невероятному.
Доктор усмехнулся — на этот раз теплее.
— Нет, — сказал он. — Не привыкли. Но сегодня ночью — привыкнете. — Доктор сделал глубокий вдох и вдруг спросил: — Вы знаете адрес семьи Уолш?
Артур назвал улицу. Доктор кивнул, и взгляд его стал острым, собранным.
— Тогда нам нужно успеть. Ваш друг сейчас либо уже там, либо будет с минуты на минуту. И если он принесет с собой то, что взял из музея...
— Что тогда?
Доктор уже разворачивался, на ходу поправляя пальто. Туман расступался перед ним, словно не смея задерживать.
— Тогда, мистер Дойл, мы станем свидетелями чего-то по истине ужасного. А Лондон, — он усмехнулся, — Лондон переживет еще одну бессонную ночь. К счастью, этот город к этому привык.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Они вышли к дому Уолшей с тыльной стороны, где узкий переулок упирался в глухую стену сада. Доктор окинул взглядом фасад, подсвеченный единственным газовым фонарем на углу, и сразу направился к низкой двери под каменной аркой.
— Сюда, — сказал он негромко, пробуя ручку.
Артур замер в трех шагах, оглядываясь на пустынную улицу.
— Это черный ход, Доктор. Мы не можем просто так…
— Не заперт, — перебил Доктор, легко нажимая на деревянную створку. Та мягко, без скрипа, отворилась внутрь, открывая темный проем. — Видите? Уже открыли до нас. Кто-то очень спешил.
Артур все еще колебался, но Доктор уже шагнул через порог, бросив через плечо:
— Ваш друг, мистер Дойл, сейчас либо внутри, либо только что ушел. Вы хотите его спасти или будете ждать приглашения на чай?
Писатель судорожно вздохнул, оглянулся в последний раз и последовал за ним.
Внутри оказалось тесно и сумрачно. Они стояли в небольшом тамбуре, где вдоль стен тянулись деревянные вешалки, увешанные старой одеждой прислуги: грубые пальто, передники, пара зонтов с погнутыми спицами. В углу притулился медный подсвечник с оплывшей свечой, на каменном полу темнело влажное пятно от натекшей воды. Пахло углем, мокрой шерстью и известкой. Вполне обычный запах старого лондонского дома, где топили печи и не проветривали коридоров.
Доктор двинулся вперед бесшумно, ступая на носки. Артур старался не отставать, но каждый его шаг отдавался легким скрипом половиц. Они миновали узкий проход мимо кладовой с открытой дверцей, где на полках сиротливо теснились банки с крупами и консервами, и вышли в длинный коридор первого этажа.
Здесь обои были темные, с мелким растительным рисунком. На стенах висели гравюры: сцены охоты, пасторали, семейные фотографии в строгих рамках. Под ногами лежала дорожка из вытертого ковра, а под потолком тускло горела единственная газовая лампочка, наполняя пространство дрожащим желтым светом. Где-то в глубине дома мерно тикали часы.
А потом Доктор остановился.
Сначала Артур не понял почему. Но через секунду услышал тихий, надрывный всхлип, похожий на звериный скулеж. Всхлип доносился откуда-то слева, из-за поворота, где тускло горел ночник. Доктор осторожно заглянул за угол и замер.
Там, на полу, прямо посреди прохода, сидели двое детей в ночных рубашках. Девочка лет десяти и мальчик года на три младше. Девочка обхватила колени руками и тряслась в беззвучных рыданиях, уткнув лицо в колени. Мальчик сидел рядом, привалившись плечом к ее плечу, и смотрел перед собой широко раскрытыми глазами, в которых застыли одновременно испуг и непонимание. Никто из них, кажется, не слышал шагов.
Доктор стоял неподвижно. Он смотрел на детей так, будто видел перед собой нечто большее, чем случайно проснувшихся малышей. Его руки, еще минуту назад сжатые в кулаки, медленно разжались. Артур, выглянувший из-за его плеча, перевел взгляд с Доктора на детей и обратно. В лице этого странного человека, который никогда не показывал слабости, вдруг проступило что-то, очень похожее на боль.
Доктор сделал шаг вперед.
Он опустился на корточки медленно, плавно, чтобы не напугать детей резким движением. Теперь его лицо оказалось на одном уровне с их заплаканными глазами. Газовый ночник отбрасывал желтые блики на его резкие скулы, но голос, когда он заговорил, был неожиданно мягким. Таким, каким говорят с собственными детьми или с очень старыми друзьями.
— Добрый вечер, — сказал он тихо. — Меня зовут... мистер Смит. Я пришел не один, со мной мой друг, мистер Дойл. Он писатель. Мы не собираемся вас обижать. Наоборот. Мы ищем вашу няню. Кажется, она недавно ушла, и мы хотим убедиться, что с ней все в порядке.
Девочка подняла голову, шмыгнула носом и уставилась на него с недоверием, но без прежнего ужаса. Мальчик инстинктивно придвинулся ближе к сестре, но не отодвинулся от Доктора.
— Вы ее знаете? — спросил он сиплым после плача голосом.
Доктор чуть заметно улыбнулся, той улыбкой, которая меняет все лицо. Делает его добрее.
— Давно. Очень давно. И я хочу помочь ей, даже если она сама об этом не просит, — он выпрямился, но не отступил, давая детям пространство. — Вы не расскажете, что случилось? Почему вы здесь, одни, в коридоре, когда уже давно пора спать?
Мальчику явно не терпелось скинуть груз всех бед на плечи взрослых, пусть и незнакомых или едва знакомых. Но он явно привык в таких серьезных шагах полагаться на сестру и потому молчал, уткнувшись в ее плечо. А девочка все медлила с ответом и изучала заговорившего с ними джентельмена пытливым, немного враждебным взглядом.
— Джейн? Майлз? — раздался наконец нерешительный голос Артура, явно не уверенного, стоит ли раскрывать свое имя при таких обстоятельствах, но не видящего другого способа помочь своему приятелю, — Это я, мистер Дойл. Я заходил к вашему отцу не так давно, кажется, недели две назад... помните меня?
В доме у Уолшей начинающий писатель был всего несколько раз и гораздо чаще общался с главой семьи в клубе, но меньше всего сейчас он хотел, чтобы дети приняли их за грабителей или аферистов. К счастью, Джейн перевела на него взгляд, действительно что-то вспомнила и как будто не совсем охотно кивнула.
— Хорошо, я расскажу, — она вытерла глаза и окончательно успокоилась, — Но сначала Майлзу нужно вернуться в кровать.
— Но... — начал было сбитый с толку брат.
— И никаких «но»! — Джейн мастерски повторила тон их няни, — Я надеюсь, вы дождетесь меня здесь, джентельмены. Я ненадолго.
И, не требуя ответа или согласия, девочка деловито удалилась с братом наверх, а вернулась уже через четверть часа и полностью одетая. И даже не просто одетая, а собранная в дорогу.
— Так что вы хотели узнать о нашей Мисси?
Видимо, Джейн очень хотела смотреться как взрослая и тон у нее был решительный, но имя «наша Мисси» (на использование которого детьми их гувернантка явно не могла дать согласие) прозвучало уж очень по-детски ревниво.
Доктор молча наблюдал за этой маленькой сценой, не вмешиваясь. Он видел, как девочка уводит брата, как тот упирается, но подчиняется; слышал удаляющиеся шаги на лестнице, приглушенные голоса на втором этаже, звук закрывшейся двери. Все это время он стоял неподвижно. Все его мысли были далеко.
Мисси – гувернантка у детей? Представить было сложно. Созидание и взращивание юных поколений никогда не являлось ее сильной стороной. Но дети не выглядели странными, если не считать, что они были расстроены. Почему? Мисси их обидела? Похоже на нее.
Пока девочки не было, Доктор немного осмотрелся. Не сдержался, достал отвертку и проверил пространство, удивленно рассматривая результаты.
Когда Джейн вернулась, переодетая, с решительным лицом и с этим ее «наша Мисси», Доктор чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Он решил дать ей почувствовать контроль над ситуацией. Дети не любят, когда их контролируют взрослые. Но когда контроль оставляют им, они раскрываются.
— Может быть присядем? — Доктор кивнул в сторону кресла в гостиной. Он не хотел возвышаться над ней, когда будет говорить о «нашей Мисси». Еще один шок. Значит Мисси не обидела детей. Они ее… любили. Ту, что без труда могла сжечь целую планету, чтобы привлечь его внимание. А теперь она читает сказки детям на ночь? Уровень тревоги Доктора повысился. Что она задумала?
— Ваша Мисси, — сказал Доктор тихо, почти ласково, повторяя и пытаясь убедить, что на «их Мисси» даже не претендует. «Их Мисси» он не знал, и с трудом мог себе представить. — Я хочу узнать о ней больше. Расскажи мне, какая она, ваша Мисси? Предполагаю, она была разной: строгой большую часть времени, доброй, когда вы болели, резкой, когда кто-то обижал слабого. А иногда говорила такие вещи, которые обычная гувернантка никогда не скажет детям. Например, о звездах. Я прав?
Джейн сперва довольно послушно села рядом и весьма благосклонно откликнулась на его осторожный тон. Однако стоило лишь Доктору начать описывать их гувернантку, как на ее детском личике возникло выражение самого уморительного и одновременно самого устрашающего подражания горделивому взгляду Мастера, которое Доктору приходилось когда-либо видеть в своей жизни.
— А я вижу, не очень-то хорошо вы ее знаете, Мистер! — совсем не вежливо ответила ему девочка, — Во-первых, про звезды и всякое другое она говорить взрослым запретила. А во-вторых, наша Мисс Саксон не занимается такими глупостями как всякие сюсюканья и нравоучения, зато... — тут Джейн самодовольно вскинула голову и раздельно по словам произнесла: — Она. Нам. Не. Врет.
Выступление было довольно впечатляющим, однако его несколько подпортило то, что после девочка снова приуныла и даже пару раз шмыгнула носом.
— Мы знали, что она тут ненадолго и что не сильно-то ей хочется с нами возиться. Но мы надеялись, может быть, она задержится немного... Что вдруг ей не повезет и она не сразу найдет все для починки этой своей машины. Ах, ведь нам вместе было так здорово! Я знаю, ей тоже нравилось. Мисси сама говорила, что мы, по крайней мере, не даем ей дегенериро... в смысле, регенерировать в этой дыре со скуки. А потом появился тот джентельмен. Настоящий осел! — она на секунду сморщила личико, а потом посмотрела на Доктора так, словно оценила его немного выше, нежели упомянутого несчастного, и даже немного смягчилась, — Он все таскался за нами в музее и разговаривал с ней так, будто нас вообще не было рядом. И она тоже при нем совсем переставала нас замечать. А сегодня ночью он заявился прямо сюда, представляете? Они долго о чем-то беседовали в комнате Мисси, я все слышала! Только не все поняла... Но я поняла самое-самое главное. Понимаете, он хочет забрать нашу Мисси! И они собираются пожениться!
Доктор слушал и не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Только в уголках глаз, в едва заметном напряжении челюсти, можно было прочитать реакцию на эту детскую, такую искреннюю и такую страшную в своей наивности исповедь.
«Мисс Саксон». Ну, конечно. Она даже не стала ничего изобретать. Старое имя, старая игра, за которую она цепляется всякий раз, когда хочет напомнить ему, или скорее себе, кто она на самом деле.
Он пропустил мимо ушей детскую грубость в свой адрес. Ребенок имеет право. Ребенок защищает того, кого полюбил, даже если этот «кто-то» способен превратить человека в пыль и ни одного мгновения не сожалеть об этом. Ирония судьбы: Мисси, которая никогда никого не защищала, кроме себя, умудрилась заполучить чью-то бескорыстную верность.
— «Она нам не врет», — повторил Доктор тихо, не вопросом, а утверждением. Он посмотрел куда-то сквозь девочку, и словно бы сквозь стену дома, туда, где в ночи брели сейчас двое — одержимый лорд и та, ради которой этот лорд готов был разрушить свою жизнь. Сомнительно, что это все происходило по его воле. Может гипноз? Мисси была в этом хороша. Всегда. — Знаешь, Джейн, это, наверное, лучшее, что можно сказать о любом человеке.
Даже о самом плохом.
Он замолчал, давая девочке договорить. И когда она выпалила про свадьбу, про то, как подслушала, про свое детское, отчаянное «забрать нашу Мисси», Доктор вдруг рассмеялся.
Джейн уставилась на него с недоумением.
— Прости, — сказал он, все еще улыбаясь одними уголками губ. — Просто… ты сказала «замуж». Твоя Мисси и замуж. Это… — он покачал головой, — это как если бы кошка вдруг решила стать ковриком у двери. Теоретически возможно. Практически — совершенно бессмысленно. Не бойся, Джейн. Твою Мисси никто не заберет. Она сама решает, куда идти. И если она сейчас ушла с этим джентльменом — значит, ей это зачем-то нужно. Не потому, что он ей нравится. А потому, что… — он замялся, подбирая простое слово, — потому что он ей полезен. Как инструмент. Как ключ. А когда дверь откроется, ключ обычно уже не нужен… Починить машину, говоришь? — переспросил он тихо.
Доктор поднялся, и его длинная тень упала на стену.
— Спасибо тебе, Джейн. Ты очень смелая девочка. Смелее, чем многие взрослые, которых я знаю, — он хотел добавить что-то еще, но только покачал головой и повернулся к Артуру. — Идемте, мистер Дойл. Нам нужно в церковь.
— Что? — удивился Артур.
—  Без меня вы ее не найдете! — выпалила девочка, скрестив руки на груди.
Доктор вновь посмотрел на нее и повторил ее жест, тяжело вздохнув. Вот теперь, кажется, у них и начнутся неприятности.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

— Я с вами! — раздался звонкий голос.
— Нет, — сказал Доктор твердо. — Ты остаешься.
— Нет! — ответила Джейн с тем же напором. — Я знаю, куда они пошли. Я слышала, как она говорила ему про церковь. И я покажу вам дорогу, а вы без меня будете плутать до утра!
Доктор посмотрел на нее долгим взглядом, перевел его на Артура, который стоял с беспомощным выражением лица, и тяжело вздохнул.
— Что ж, похоже ты не оставила нам выбора, — сказал он, разворачиваясь и шагая вперед.
Джейн кинулась следом. Артур — за ними.
Они прошли всего несколько десятков шагов, когда Доктор резко остановился и поднял руку. Из тумана доносился цокот копыт и скрип колес.
— Кэб, — сказал он, прислушиваясь.
Артур недоверчиво посмотрел на него, но из тумана действительно показался черный экипаж. Возница в потертом плаще натянул вожжи, увидев странную компанию: два джентльмена и девочка.
— Нам нужно в церковь, — сказал Доктор, протягивая монеты. — Срочно.
— Я скажу куда ехать, скажу! — радостно воскликнула девочка, чувствуя свою невероятную важность.
Возница покосился на монеты, усмехнулся, но деньги взял.
— Садитесь. В тумане быстро не обещаю, но довезу.
Они тронулись. Колеса глухо застучали по брусчатке, экипаж покачивало на старых камнях. За окнами проплывал Лондон — промозглый, темный, почти нереальный. Фонари пробивали туман мутными оранжевыми пятнами, оставляя между собой длинные полосы тьмы. Где-то хлопнула ставня, залаяла собака, и звук этот потерялся в сырой ночи, как камень в глубокой воде.
Доктор смотрел в окно, но Артур заметил: он не смотрел по сторонам. Он смотрел в одну точку, на что-то недоступное взгляду. Его пальцы, лежащие на колене, выстукивали нервный ритм — четыре удара, пауза, четыре удара.
— Откуда вы знали, что кэб будет здесь? — спросил Артур, нарушая тишину.
— Не знал, — ответил Доктор, не поворачивая головы. — Услышал. В Лондоне никогда не бывает по-настоящему пусто. Всегда кто-то едет, кто-то возвращается, кто-то ищет. Ночь — не время для тишины, мистер Дойл. Ночь — время для тех, кто прячется. Или тех, кто пытается обогнать собственное прошлое.
Он замолчал, но Артур видел, как его глаза скользят по темным силуэтам за окном — по шпилям, трубам, крышам, — и каждый из этих силуэтов, казалось, говорил ему о чем-то своем.
— Викарий, кстати, будет не в себе, — продолжил Доктор уже спокойнее. — Мисси знает, как затуманить разум. Это не гипноз в твоем понимании, мистер Дойл. Это… что-то вроде временного выключения. Человек видит, слышит, даже говорит, но в голове у него — только то, что она позволяет. И он будет помнить обряд, но не детали. Ни наших лиц, ни имен.
Артур перевел дыхание, но ничего не сказал. Он смотрел на Доктора, на его профиль, который в полумраке казался высеченным из старого камня, и впервые подумал: кажется, этот человек видел такое, от чего у любого писателя высохли бы чернила. Даже у самого плодовитого.
Кэб замедлил ход, и в окне показалась старая, серая церковь, с облупившейся краской на дверях и покосившимся крестом на шпиле. Доктор распахнул дверцу, едва экипаж остановился, и почти побежал к приоткрытому входу.
Внутри было сумрачно. Тяжелые деревянные скамьи, плиты на полу, истертые до блеска сотнями шагов. Воздух пах воском, сыростью и еще чем-то странно знакомым, металлическим, как запах грозы, который не должен быть в церкви. Доктор узнал этот запах.
У алтаря, освещенного дюжиной свечей, стояли трое. Викарий в облачении, с открытой книгой. Лорд Уинтерсворт бледный, с тростью в руке и с выражением человека, который плывет по течению и уже не пытается грести. И Мисси.
Она стояла спиной к двери, в простом платье, без фаты и цветов.
Викарий поднял голову и растерянно захлопал глазами.
— Прошу прощения... — начал он неуверенно. — Я проводил обряд... Мы не ждали гостей...
— Прошу прощения, святой отец, — сказал Доктор, и голос его прозвучал мягко, но так, что от него нельзя было отмахнуться. Он остановился у последней скамьи. — Я ваш свидетель. И мой друг, мистер Дойл, тоже. Для законного брака нужны двое свидетелей, не так ли?
Викарий перевел взгляд с незваного гостя на невесту и жениха, потом обратно.
— Обычно насчет свидетелей договариваются заранее...
— Я — старый друг мисс Саксон. Мы здесь, чтобы поддержать ее. Вы же не откажете невесте в присутствии близких ей людей?
Доктор знал, что Мисси не оставила выбора ни викарию, ни лорду, ни даже ему самому. Она строила этот брак как шахматную партию, и пешки уже стояли на доске. Оставалось только сделать ход.
Викарий колебался. Свечи дрожали. Но Доктор стоял неподвижно, и в его взгляде было столько упрямства, что священник сдался.
— Хорошо, — выдохнул он. — Пусть будет так.
Доктор занял место справа от алтаря, встал так, чтобы видеть и священника и Мисси и жениха. Артур встал с другой стороны. Джейн прижалась к скамье, вцепившись в деревянный край, и смотрела во все глаза.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка