Утро вползло в номер «Ритца» вместе с жидким Лондонским солнцем, разбавленным молочной пеленой облаков. Свет упал на полированный туалетный столик красного дерева, на серебряную пудреницу, на флакон французских духов с хрустальной пробкой — всё чужое, временное, взятое напрокат, как и сама её жизнь в этом городе.
Зеркало в позолоченной раме, свидетель роскоши и мимолетных тревог множества женщин до неё, явило ей лицо, которого она почти не узнавала. Вернее, узнавала, но каким-то новым, расщепленным зрением. Грейс изучала свое отражение с холодным, почти хирургическим пристрастием. Голубые глаза, опушенные длинными ресницами, смотрели ясно, холодно и проницательно. Никакой бури внутри. Только видимый на поверхности штиль. Она слишком хорошо умела носить маски — бывшая шпионка, для которой ложь была не пороком, а инструментом выживания. Однако, где-то в глубине души плескалась затаённая, тщательно скрытая ярость Простоять пол дня у ипподрома, точно какая-то просительница, дожидаясь мужчину, который так и не соизволил явиться — какая изысканная, колкая насмешка судьбы. Ей, бывшему агенту Короны, научившейся вычислять ложь по движению желваков и прерывистому дыханию, пришлось провести не один час, делая вид, что она была счастлива просто дышать пыльным воздухом скачек.
Она взяла мягкую пуховку и принялась легкими, почти невесомыми движениями припудривать лицо, стирая следы беспокойной ночи. Следом она наклонилась чуть ближе к зеркалу и деликатно провела щеточкой с тушью по ресницам, делая взгляд ещё более глубоким и драматичным, а затем взяла украшенный жемчугом гребень. Волосы, мягкие и светлые, пахли лавандовой водой. Укладывая тяжелые волны, она думала о записке, которую сожгла над пепельницей в гостиной сразу после прочтения — клочок бумаги, исписанный резким, летящим почерком, который невозможно было перепутать ни с чьим больше.
«Приезжай в дом Эйды после полудня. Адрес ты знаешь. Нам надо поговорить. Я буду ждать. — Т.»
Он даже не спрашивал, он утверждал. Он ставил её перед фактом. После того, как вчера унизил её неоправданным ожиданием, теперь он ждал её сам. Томас Шелби, кажется, превратил всю её жизнь в сплошной спектакль, где актёры путали свои роли, а режиссер пьянствовал где-то за кулисами. И Грейс ненавидела себя за тот предательский, жаркий трепет, который волной прокатился по позвоночнику, едва она прочитала эти строки. Часть её, та самая, мятежная и живая, которую не смогли до конца вытравить ни приемы высшего света, ни респектабельный Клайв, — эта часть её тихо, торжествующе ликовала. Он искал с ней встречи. Ему было нужно поговорить с ней.
В доме Эйды, как показывала практика, случались исключительно важные для Грейс события — прошлый визит туда даровал ей не запланированную беременность, так что вряд ли этот раз обошёлся бы чем-то не масштабным. Она подозревала, что им предстояло либо поставить жирную точку, либо начать всё заново. Как бы там ни было, предстоящий разговор должен был решить многое.
Дверь спальни мягко скрипнула. В зеркале позади ее отражения возник Клайв, уже облаченный в костюм с иголочки, ничем не отличающийся от десятка других таких же. Его лицо, породистое и спокойное, хранило выражение того безмятежного самодовольства, которое дается большими деньгами и полным отсутствием воображения. Банкир, джентльмен, образец добродетели. Грейс, не оборачиваясь, проследила за его приближением. Он подошел и, наклонившись, поцеловал её в висок — аккуратно, чтобы не смазать прическу, целомудренно и привычно.
Дальше произошёл традиционный обмен фразами — обсуждение планов на день, доклад по личному расписанию и предложение присоединиться к нему за обедом, которое Грейс отвергла в пользу встречи с несуществующей кузиной. Клайв постоянно ставил её в курс своих дел с таким усердием, будто ей было невероятно интересно это слышать — из-за этого ей не приходилось ничего из него вытягивать, и оттого было ещё досаднее лгать ему.
После того, как Клайв вышел, оставив за собой запах одеколона и лёгкое эхо шагов, вслед за которым раздался звук захлопывающейся входной двери, привычная тёплая улыбка сползла с её лица не сразу — медленно, по миллиметру, как сползает по стеклу дождевая капля, оставляя за собой прозрачный, исчезающий след.
Она поднялась с пуфа и подошла к платяному шкафу. Пальцы пробежались по плечикам вешалок с задумчивой грацией, пока не нащупали нужное. Для встречи с прошлым она выбрала платье небесно-голубого цвета, идеально подходящее под цвет её глаз. Легкий крепдешин струился вниз свободным силуэтом, сужающимся лишь на бедрах. Линия талии была занижена, как диктовала мода двадцать четвертого года; юбка доходила до середины икры, открывая щиколотки в чулках телесного цвета. Туфли-лодочки на невысоком французском каблуке. Из аксессуаров — длинная нить жемчуга, обернутая вокруг шеи дважды и завязанная узлом у груди, маленькая сумочка-кисет, расшитая бисером, и шляпка-клош с узкими полями, чуть сдвинутая набок, открывающая взгляду аккуратно уложенные светлые волны. На плечи она набросила легкое манто из серебристого песца — дань прохладному Лондонскому климату. И разумеется, белые перчатки — длинные, до локтя, с дюжиной крошечных перламутровых пуговок, которые она застегивала медленно, одну за другой, будто запечатывала себя в кокон.
Всю дорогу до дома Эйды Грейс молчала, глядя в окно на мелькающие витрины и серые фасады домов. Её пальцы нервно теребили перчатки; разглаживали несуществующие складки, перебирала края, и это было единственным выдававшим её волнение жестом. В остальном её поза оставалась беспристрастной: идеальная осанка, гордо поднятый подбородок, спокойное выражение лица.
Очутившись у нужного дома, Грейс вышла из машины, не дожидаясь шофера, и на мгновение задержалась, вкладывая в его ладонь несколько купюр — щедро, не считая, с безмолвным приказом о молчании. Затем она поднялась по каменным ступеням, ведущим к входной двери, и замерла возле порога, внезапно настигнутая острым чувством неловкости. Она чувствовала себя глупо. Ужасно, унизительно глупо. Обычно люди не ставили Грейс Берджесс в такое положение. Она всегда контролировала ход игры. Но это был Томми. А для него — она отлично это знала — правила никогда не писались.
Она глубоко вдохнула студеный воздух и шумно выдохнула, оставляя в воздухе едва заметное облачко пара. Пальцы в безупречной белой перчатке решительно нажали на отполированную до блеска кнопку звонка. Раздалась пронзительная трель, заставившая её невольно сощуриться. Грейс отдернула руку, поправила и без того безупречно сидящую шляпу, а затем медленно расправила плечи и горделиво приподняла подбородок, придавая своему лицу выражение холодной, почти надменной отрешенности.
Это обязательно должно было выглядеть так, словно своим присутствием здесь она делала ему огромное одолжение. Потому что её искренность, её признание и смятение были вчера, на пыльной трибуне, где она ждала его напрасно. Теперь настала его очередь. И неважно, что её сердце колотилось в учащенном ритме предвкушения, даже несмотря на столь рациональный внутренний монолог.