Новости о произошедшей трагедии проникают в дом Тонксов не из газет. В конце концов, хоть они и не вступили сами в Орден Феникса и вообще стараются существовать где-то на хрупкой границе между магическим и магловским миром, но слишком многие из их близких так глубоко увязли в происходящем сейчас кошмаре, что было бы глупо и лицемерно притворяться, будто их он никак не касается.

Меда возится с дочерью, пытась заставить упрямую семилетнюю Дору не менять длину и цвет волос, хотя бы пока мама пытается соорудить на ее голове хоть какую-то более-менее приличную прическу. Тэд входит в гостиную прямо с раскрытым письмом в руке и на его лице написаны непонимание и страх... Впрочем, он быстро берет себя в руки и, ласково отослав дочку по какому-то незначительному поручению (его та всегда почему-то слушается лучше, чем мать), буквально в двух словах объясняет Андромеде ситуацию. А больше двух слов за одну фразу и не требуется...

Фрэнк и Алиса.
Потеряны навсегда.
Виновна Беллатрикс.
Пытка Круциатусом.
Нэвилл сирота.
Святой Мунго.
Надежды нет.

Андромеда слушает его отстраненно. Словно это все дурной сон, который нужно просто перетерпеть. Ей пока даже не страшно и не больно, потому что она все еще не может поверить в произошедшее до конца. Только когда Тэд уходит, чтобы помочь их друзьям, которым в штабе позарез нужна сейчас любая поддержка и хороши любые «лишние» верные руки, вся правда наваливается на нее своей беспощадной тяжестью.

Дора совершенно не понимает, что происходит: куда папа внезапно уехал и почему мама вот-вот готова расплакаться. А у Меды нет даже таких слов, чтобы объяснить ей все, не оставив на всю жизнь какой-нибудь раны на душе. Она пытается взять какую-нибудь сказку и почитать вместе, но непоседа-дочь не желает слушать и как всегда хочет исследовать мир не по книгам, а на деле. Совсем как Белла в детстве...

Эта мысль ударяет Андромеду словно ножом и несколько секунд она почти с испугом смотрит на Дору. Та сразу чувствует неладное и возвращает матери сердитый и очень уверенный в себе взгляд. И тут Меда понимает, что не может и дальше оставаться вот так на месте. Еще совсем немного, и она либо впадет в истерику, либо сорвется на дочь. Так нельзя.

Тогда они обе быстро собираются и меньше чем через полчаса стучатся в домик неподалеку. Их ближайшая соседка, Миссис Пристли, очаровательная одинокая старушка, настолько далекая от мира магии и даже от современного мира вообще, насколько это возможно. Зато они с Дорой отлично ладят, и если соседка и замечает когда-либо странные и внезапные изменения во внешности девочки, то списывает это на плохое зрение или проказы отказывающей памяти. Память и зрение у нее, впрочем, ничуть не ухудшаются последние лет шесть с тех пор, как Тонксы тут обосновались. Андромеда не зря была лучшей на весь Хогвартс в гербологии и не даром все эти годы подрабатывала вычиткой и составлением всевозможных справочников и статей о лекарственных травах. А тот чай, которым она так часто угощает добрую старушку, содержит ровно такую «гомеопатическую» частицу магии, чтобы никто никого не мог привлечь за это к ответственности по закону.

Оставив Дору в гостях у Миссис Пристли к их взаимной радости, сама Андромеда замирает в нерешительности. Что дальше? Можно просто вернуться домой и пару часов отплакаться и прокричаться, пока есть возможность сделать это в одиночестве. Но кому станет от этого легче? Даже ей самой это вряд ли принесет успокоение.

Перед глазами встает памятный ей вечер и доброе, улыбающееся лицо Алисы. Меда вспоминает свое первое Рождество вне дома Блэков. Их первое Рождество после «скоропостижной» свадьбы с Тэдом. На тот момент она уже беременна. В смысле, на момент праздника, а не свадьбы. Но между ее побегом, их с Тедом свадьбой и Рождеством успевает пройти так мало времени, да и скандал вокруг ее «вымарывания» с семейного древа Блэков еще не утих. Поэтому слухи вокруг ходят самые разные, в том числе о ее якобы «похождениях» и об отцовстве ребенка.

Молодожены решают ненадолго навестить общий друзей (на самом деле, это больше друзья мужа, но только «своих» у Меды к тому моменту по понятным причинам не осталось), а потом провести время вдвоем. Тэд уходит поговорить с «ребятами», оставив ее в женской компании. И хотя никто не смеет сказать Андромеде дурного слова, она все равно то и дело чувствует косые взгляды. Ее сильно тошнит, как всегда теперь по вечерам. Она боится расклеиться или стать причиной какой-нибудь некрасивой сцены. И тут как по волшебству появляется Алиса. Она улыбается и обнимает Андромеду за плечи так, будто они неразлучны уже долгие годы. Участливо предлагает ей воды, или выйти на воздух, может быть? И сразу становится легче. Подозрительные взгляды перестают колоть, а потом и вовсе превращаются в дружелюбные.

Андромеда так и не нашла способ достойно отплатить Алисе за тот случай. А теперь уже никогда больше не найдет.

Она берет горсть летучего порошка и шагает в камин, чтобы отправиться в Клинику Св. Мунго. Наверное, это эгоизм, но... Она просто сойдет с ума, если хоть как-то не убедится воочию в том, что все это не очередной кошмарный сон.

Однако почти сразу по прибытию становится очевидно, что в клинике Андромеде делать решительно нечего. Ей нельзя видеть пациентов, так как ни с одним из них ее не связывают родственные узы. Ей даже не могут сказать ничего нового, а могут лишь подтвердить, что супруги Лонгботтом действительно находятся в Св. Мунго. И их состояние исключает любые несогласованные посещения.

Впрочем, слоняться по общим коридорам клиники ей запретить тоже не могут. Какое-то время Андромеда бесцельно ступает по ним, будто ноги сами собой могут привести ее к пока не известной даже ей самой цели... и в конце концов, именно это и происходит.

Сначала она слышит медленные, но вместе с тем резкие шаги. Словно поступь судьбы. А обернувшись, видит ее — Августу Лонгботтом, мать Фрэнка. Ту, чей «стальной взгляд» и «железную руку» он вспоминал в разговорах с друзьями частенько, но при этом всегда лишь с любовью и благодарностью.

Первый порыв шагнуть навстречу этой женщине разбивается о ее поистине каменный, полный ненависти взгляд. Этот взгляд, однако, быстро гаснет, но вот ненависть не уходит полностью. Она лишь проникает глубже, в обращенные к Андромеде слова. Каждое из которых бьет ее беспощадно, как хлыстом.

Все сказанное — правда. У Меды нет ни сил, ни желания оправдываться. Разве объяснишь женщине, которая только что потеряла единственного сына и любимую невестку, что уничтожившее их чудовище — такой же живой человек? Что у Беллатрикс Блэк есть близкие и любящие люди, что она точно так же как все была ребенком и далеко не сразу стала такой, как сейчас? Что даже теперь где-то внутри ее души наверняка живет та девочка, ближе которой у Андромеды в детстве не было никого?

Должна ли она была раньше догадаться, что так будет? Что в каждом новом сообщении о зверствах Пожирателей она будет читать личное послание от сестры: «Это твоя вина. Я убью всех, кого тебе жаль. Всех, кто тебе близок. Всех до одного»... Должна ли она была вместо побега воспользоваться своим выдающимся знанием растений и приготовить смертельный напиток? Непременно на двоих, чтобы Белла выпила его без сомнений. Или что-то еще? Может быть, сжечь особняк на площади Гриммо со всеми его жителями? Или тоже не то? Но тогда что же? Что?

Андромеда не смеет плакать. Не смеет закрыть лицо руками. Не смеет отвернуться. Что бы она ни испытывала — это ноль, ничто по сравнению с болью стоящей перед ней женщины.

— Так. Все так, — бессильно и покорно произносит она в ответ, — Я не пытаюсь оправдать кого бы то ни было. Меньше всего себя. Но... Прошу, поверьте мне, если бы было хоть что-то, что я могла сделать... Что угодно! Я бы сделала все, лишь бы... Лишь бы повернуть время вспять.