Боль заявлялась всегда с правой стороны, словно в черепную кость методично вколачивали раскаленный ржавый гвоздь. Она подло сползала к затылку, где гудела роем разъяренных пчел, а после нагло затекала в глаз, заставляя его судорожно дергаться.

Этот день, к несчастью, выдался под стать прочим.

Жерар поморщился и бросил перо. Чернильная капля сорвалась с наконечника и расплылась по судебному протоколу безобразным кляксовым пятном. Подобные пустяки обычно служат той самой последней искрой, от которой взрываются расшатанные нервы, но и на злость уже не оставалось сил. Сон — благословенная милость, необходимая любому каторжнику канцелярского труда — давно оставил его. Стенать по нему было бы так же глупо, как плакать по прокисшему молоку.

Куда сильнее душу грыз паршивый осадок: с самого рассвета, если не с ночи, ему сделалось дурно до такой степени, что пришлось пренебречь трапезой в компании самого министра юстиции. Стоило подумать об этом фиаско, как головная боль удесятеряла свои удары.

Не унимая пальцами губящую голову, Вильфор отложил испорченный документ и поднялся из кресла, пытаясь сквозь пелену в глазах и гул в ушах разобрать бормотание лакея. О, Господь Всемогущий, когда только этот лакей успел войти? Мигрень за какой-то миг ухитрилась сплюснуть всю правую половину черепа.

Мерзавка.
Уж лучше б продолжала измываться над ним точечно.

Но, впрочем, стоило имени графа Монте-Кристо сорваться с чужих уст, как лицо королевского прокурора на секунду прояснилось, а губы сложились в странноватую, застывшую улыбку.
Визит этот, безусловно, интриговал, хотя и не доводил до растерянности. И всё же в груди шевельнулось нечто похожее на удовлетворение: в конце концов, прошлое свидание с графом оставило столь глубокий след, что Вильфор позволил себе дерзость пригласить его в гости. И надо же — граф не преминул явиться.

Прокурор шагнул навстречу гостю.
Весь этот по большей части шаткий путь к нему обратился смазанным и тусклым воспоминанием.

— Граф де Монте-Кристо! Какое неожиданное удовольствие.

Он приветствовал гостя легким поклоном, сохраняя на лице безукоризненную светскую мину. За этой безупречной маской обычно скрывался цепкий взгляд следователя, привыкшего препарировать собеседника еще до того, как тот успеет вымолвить первое слово. Однако на сей раз потухшие, блеклые глаза королевского прокурора тут же спрятались за блеснувшими линзами очков.

— Признаться, я не смел надеяться на столь высокую честь в нынешний день. Надеюсь, мое жилище не покажется вам слишком убогим убежищем после блистательных гостиных, коими вы, вне всякого сомнения, избалованы.