Фелиция знает лишь её имя — Ванесса. Красивое, как и его обладательница, однако боле всего похвалы и неозвученных комплиментов удостоился набор бриллиантовых украшений, выглядевший простым и неброским, но настоящий ценитель (или какой-нибудь профессиональный воришка вроде мисс Харди) сразу бы заприметил браслет и серьги, нескромно оценив те в несколько сот тысяч долларов. Вообще, на той выставке Фел выискивала зазевавшихся богатеев, которые подошли бы на роль следующей жертвы, однако внезапно появившийся в просторном зале Фиск, с важным видом подошедший к руководительнице галереи и приобнявший ту за талию весьма однозначным образом, привлек внимание не только всех собравшихся, но и мисс Харди, заставив ту сменить сферу интересов с прохлаждавшегося у стола с канапе и шампанским банкира на даму с приятной улыбкой и красивым именем.
Ванесса создавала впечатление профессионала высшей категории, который при этом любит контролировать каждую мелочь, доводя плоды своих трудов до совершенства. Но очень часто столь собранные и ответственные в стенах рабочего пространства люди бывают весьма рассеянными и довольно безалаберными за его пределами. Особенно дома. Наверняка, Ванесса тщательно следила за тем, как запираются все замки и выставляется сигнализация в её галерее, но держит ли она все свои дорогие украшения под замком? Едва ли. Они живут в благословенный век технологий, когда все гораздо больше опасаются взлома облачного хранилища, чем сейфа, содержимое которого скорее всего застраховано, тогда как репутацию застраховать невозможно даже от парочки неудачных нюдсов, всплывших на суд общественности в ненужное время и в ненужном месте — чаще всего в первом же посте в новостной ленте задолго до того, как среднестатистический житель Нью-Йорка пригубил стаканчик лавандового рафа на кокосовом молоке. Так что наверняка Ванесса хранит все свои сокровища если не на видном месте, то в каком-нибудь из многочисленных ящичков женского туалетного столика. Наверняка, у неё их достаточно, чтобы пропажа парочки не бросилась в глаза. Наверняка, Фиск, который, по слухам, баснословно богат, купит в утешение ей что-нибудь ещё, ведь мужчинам его натуры свойственно проявлять любовь и заботу именно таким способом.
Наверняка, всё пройдет как по маслу, ведь у входной двери, ведущей в пентхаус Ванессы, не такой уж и надежный замок, а Фиск едва ли отпустит свою возлюбленную раньше утра.

Первым делом Фелиция спрятала приглянувшиеся ей украшения, методично и неторопливо разложив их по небольшим карманам, имевшимся на широком поясе костюма. Потом, когда по сути дело было сделано, Фел позволила себе заглянуть в хозяйскую гардеробную, примеряя на себя те или иные вещицы, неизменно возвращая из на место. Рука в белоснежной перчатке медленно прошлась по дорогим тканям, и с женских губ сорвался обиженный выдох — даже если у неё будут деньги на всё это роскошество, зачем ей это? Харди вращается совсем не в том обществе, где можно хвастаться костюмами от именитых дизайнеров и обувью ценой в несколько чужих зарплат.
Фелиция резво выходит из спальной комнаты, дабы не травить себе душу, и проходится по остальным комнатами, прежде чем исчезнуть в ночной тьме с награбленным. Она склоняется ниже, чтобы разобрать название приглянувшейся ей книги, как вдруг выпрямляется, оглянувшись назад.
Шорох? Шаги? Да нет же, по-прежнему тихо, а в доме ни в одной из комнат не загорелся свет. Наверное, тут ужасная слышимость и этот звук, донесся откуда-то от соседей. Как же должно быть недовольны местные собственники, отвалившие кучу бабок за прекрасный вид и элитное жилье, но вынужденные взамен довольствоваться тем, что при каждом чихе и скрипе сосед желает доброго здоровья.
Фел усмехается собственным мыслям, однако ощущение чужого присутствия её не покидает. И она скрывается в тени огромного книжного шкафа, прильнув к стене. Неужто еще один воришка? Иронично, ничего не скажешь.

Отредактировано Гадючка (2025-04-10 19:19:22)

Фелиция не слышит чужих шагов — лишь голос, но это совершенно не походит на хозяина апартаментов или всех тех миллионов, которые были вложены в эту квартиру или драгоценные камни, заботливо уложенные в карманы на её поясе. Как и любой хороший вор, Фел чует, что это не хозяин пришел за своим — слишком уж тихо и беззубо, люди, обличенные властью и окруженные благами, на которые заработали собственным (как они думают) непосильным трудом, готовы защищать свою собственность всеми доступными средствами. Шаг у них широкий и уверенный, а тот, кто заговорил с ней, идет тихо, перемещаясь по апартаментам словно самая настоящая тень.
Она слишком привыкла полагаться лишь на себя — этому её научила Фел жизнь и всё её сомнительное окружение, поэтому в искренность проявленной заботы нисколько не верит. Харди не дура, чтобы отдавать свою добычу, на которую положил глаз кто-то ещё.

«Но как он узнал? Увидел по камерам? Невозможно… Но если и так, почему пришел только сейчас?» — в голове тысяча вопросов, но все они остаются без ответа. Да Харди и не торопится их искать, эти ответы, сейчас у неё есть куда более важная задача — сбежать, а уж ломать голову над тем, что пошло не так, будет лежа в постели, надежно припрятав украденные украшения.
Впрочем, совета неизвестного послушается — даст время камушкам полежать вдали от общей шумихи, а потом продаст знакомому ушлому еврею, не брезгующему разбирать чужие наборы и создавать на их основе совершенно новые, ловко подстраиваясь под моду и запросы богатой общественности.

Силуэт, вырисовавшийся на фоне уличного света, кажется смутно знакомым, но у Фел нет времени раздумывать над тем, кто из нынешних знаменитостей в кожаном трико, перешел ей дорогу. Окно казалось отличным путем к отступлению, но теперь нет и этого. Что же делать? Если этот человек знает о её присутствии, быть может, он и дверь запер, так что бежать туда не имеет никакого смысла?
Рискнуть, напав со спины, или бежать?
Под рукой потрепанные форзацы тяжелых книг, и мысль, столь же быстрая и ослепительная, как молния, пронзает Харди в тот же момент — она не будет выбирать, а сделает всё вместе.

Фелиция швыряет увесистый том, метя в правое плечо незнакомца, и тут же срывается с места, надеясь обойти его с левой стороны, только вот план, показавшийся гениальным, сыплется в тот же момент, как легко мужчина пропускает мимо импровизированный снаряд, повернувшись к воровке. Фел тут же меняет направление и резко подается в сторону, легко отталкивается от низкого пуфа и, оказавшись на женском туалетном столике, с которого градом валятся всевозможные косметические приблуды, делает сальто, перемахнув через поборника правопорядка, оперевшись ладонями на его плечи. А после толкает в спину на столик и устремляется к окну.

У неё нет особого чутья, есть только стойкая жажда жизни — хорошей, вольготной. Свободной. А свобода в нынешнем мире это отнюдь не приключения, оставшиеся на страницах книг, когда отважный герой садится на корабль, отбывающие в неизведанные дали, или когда ковбой садится на верного коня, дабы раствориться на фоне закатного солнца, прячущегося за границами бескрайних прерий. В их времена не осталось неизведанных уголков суши, а космос всё ещё далек, холоден и неприветлив, сбежать можно лишь в виртуальную реальность, разочаровывающую больше, чем продолжение вселенной об избранном, блуждающем среди неоново-зеленых цифр и непонятных символов. В их времена свободу даруют деньги, а наглость — второе счастье. Фел никогда не была особо счастливой, и прямо сейчас не собиралась отдавать то, что способно принести ей не только щепотку этого самого счастья, но и немного свободы.
«Да кто он, черт возьми, такой?».
Она видела заголовки о неуловимом мстители, но их нынче так много, что можно сбиться со счету. Знала, что забрела на территорию «Адской кухни», где орудует некий дьявол, но до сих пор не верит, что повстречала сегодня именно его — тот занимается наведением справедливости, так что нечего ему делать в спальне какой-то честной женщины.
Или?
Любопытство сгубило кошку — напоминает самой себе Харди, отметая все вопросы, что тут же всплывают в её голове. Ей некогда думать, теряясь в догадках и уходя в конспирологию — на её серебристом хвосте самый настоящий клещ, которого надо стряхнуть на землю, пока он не принялся по-настоящему портить ей жизнь и кровь.
На фоне окна появляется силуэт, окрашенный в темно-бордовые тона — во всяком случае, они кажутся таковыми в уличном свете, проникающем за оконные рамы. Он перекрыл ей путь к отступлению, как, вероятно, перекрыл и дверь.
И каким-то чудом буквально предугадывает каждое её движение — Фел готова в отчаянии броситься на него с кулаками, но понимает, что это бесполезное занятие.
В комнате темно, и этот уважающий чужую собственность наглец не разглядит, что у неё в руках — сможет уловить только движения. И Харди создает видимость извлекаемого из-за пояса оружия, которое наводит на героя в темно-бордовом трико.
— Это моя добыча. Пропусти. Не беспокойся за меня, меня не так-то просто найти. Считаю до трех. Раз…

Фел знала, кто такой Фиск. Большой человек во всех смыслах, и как бы он не выставлял себя в свете камер, вдруг выскользнув из тени, криминальный мир уже очень давно наслышан о его внушительной фигуре. Потому-то слова этого странного чудика не прошли мимо, а больно царапнули сознание, заставив инстинкт самосохранения приподнять голову. Фел знала и то, что часть успеха в её среде самое обыкновенное везение, чтобы чётко расписанный план не обернулся прахом, просто потому что какая-нибудь пустоголовая горничная решила не отправиться домой, а вернуться в хозяйские апартаменты, потому что позабыла там какую-то безделицу или тряпку оставила в неположенном месте, а не сокрытой от взгляда богатых господ каморке. Харди верила в свою удачу — не было ещё ни единого раза, когда воровка не выходила сухой из воды. Да у неё до сих пор даже приводов в полицию не было, а для её лет подобное сравни подвигу. Но одно дело полиция, а другое — Фиск. Полиция не всегда связывает себя законом, а такому как Фиск он и вовсе не указ.
И всё же жест с протянутой ладонью показался форменным издевательством и вопиющей наглостью, точно от Фел требовали поделиться тем, что она добыла непосильным трудом, и одно это вызывало горечь обиды и внутреннее сопротивление.
Но делать было нечего, ситуация патовая — Харди прекрасно понимала, что не справится с тем, кто буквально предсказывает каждый её шаг и во тьме может отличить уловку от настоящего оружия. Она нехотя быстрыми движениями, не произнося ни звука, опустошала карманы на поясе, борясь с желанием утаить хотя бы одно колечко. В конце концов, если Фиск не простит взлома, то Фел хоть успеет покутить напоследок или купить комнату на противоположном берегу, где даже его длинные руки её не достанут. Но этот незнакомец в маске не позволил.
— Это всё, — гневно фыркнув, она оттолкнула его ладонь, где неаккуратной горкой высилась её добыча. И в следующее мгновение Фелиция уже беспрепятственно рванула к окну.
— Я тебе этого не забуду, — произносит вместо прощания, ступив на узкий подоконник и став лишь темным силуэтом на фоне городских огней.

*** *** ***

Звуки снаружи мало заботили её — орудуя в доме банкира-скряги, которому жадность не позволяла переехать в район получше, Фел рассуждала о том, что на её счастье, тот пожалел денег и на хорошую охранную систему, а про надежный сейф и вовсе слыхом не слыхивал, хотя перед отправкой в отпуск мог бы и позаботиться о сохранении семейных реликвий.
Спугнула её мучающаяся от бессонницы старушка, под чьей ярко-розовой пушистой тапочкой скрипнула половица — Харди выскользнула наружу и притаилась на пожарной лестнице. И прислушиваясь к тому, что творится в квартире, лишь сейчас обратила внимание на то, что происходило снаружи, прямо в подворотне, от которой до этого момента её отделяло плотно закрытое окно. Кого-то загнали в угол и несколько человек, окружив словно стая шакалов, пыталась добить того, кто остался на ногах. Во всяком случае, издалека всё выглядело ровно так, ибо на асфальте виднелись и другие поверженные в пылу драки, и всё походило на очередную разборку меж двух банд.
Разнимать и философствовать не её стезя, Фел бесшумно спускалась ниже, чтобы выгадать момент и улизнуть, когда всё закончится. Косой луч света фонаря выхватывает знакомый алый цвет, и вся сцена в мгновение ока преображается: тот самый незнакомец, не позволивший ей поживиться в квартире Фиска, стоял против остатков бандитской своры, но против цепей и кастетов не мог помочь даже самый прочный костюм.
Харди не испытывала благодарности, да и благородной её не назовешь… Но когда в руке одного из бандитов блеснул нож, а Дьявол Адской кухни припал на одно колено, чувство справедливости восторжествовало, и Фелиция мягко, как кошка, спрыгнула на асфальт и, подхватив биту из рук одного из выбывшего участника драки, подкралась сзади, чтобы оглушить тех, кто ещё остался на ногах. Благо, они были изрядно помяты, так что каждому хватило по одному удару её легкой руки.

Фел опустилась на колено перед распластавшимся на земле отбирателем наживы. Маска закрывала глаза, и было непонятно, потерял он сознание или всего лишь прилег отдохнуть. Рука в тонкой белой перчатке попыталась отыскать пульс.
— Живой, — тихо пробормотала себе под нос, разговаривая скорее сама с собой.
— Эй, идти сможешь? — девушка легонько похлопала его по впалой щеке.
Чудо, если у него ничего не сломано. Но в чудеса Фел не верит, особенно когда на белоснежной перчатке остаются следы крови.

Отредактировано Гадючка (2025-12-08 09:00:59)

Он сказал, что сможет подняться, но всё, что ему удается — не рухнуть лицом на асфальт. Впрочем, последнее видится для Фел сомнительным достижениям, судя по звукам, которые ночной герой пытался удержаться в себе. То, что его знатно отделали, понятно и человеку, далекому от драк и даже медицины. Фелиция не была медиком, но сызмальства привыкла видеть последствия жизни в тени — её собственный отец, успешный вор, был столь же успешным зачинщиком множества драк, но основанием к тому чаще всего служил алкоголь, смешивающийся с горячим нравом, и там где расчет и хладнокровие помогали избежать конфликта, там старый Джим Бим помогал доподлинно установить, кто, как и к кому проявляет уважение. 
Фел даже имени его не знает, но то, наверное, только к лучшему. Как говорят в их кругах, незнание — лучший инструмент для сохранение тайны на допросах, и видит бог, у этого парня достаточно врагов, которые могут спросить у Кошки что-либо, если у кого-то возникнет малейшее подозрение, что ей что-либо известно. Он падает, и сердце её разрывают мысли о собственной безопасности и жалость.
«Даже подняться не может», — думает Фел про себя, закусив губу.
Не то чтобы она такая уж альтруистка и филантроп, да и праведницей, честно зарабатывающей на жизнь, её не назовешь, но ведь должны же быть какие-то принципы даже у вора… В конце концов, пусть это будет благодарностью за то, что Фиск действительно не пришёл по её душу. А ведь другому малому повезло меньше, и буквально пару дней назад Фелиции рассказали, как одному из тех, кто решил запустить руку в карман Фиска, сочтя, что тот не заметит мелкой пропажи, эту самую руку переломали так, что вряд ли воришка сможет держать хотя бы ложку. А с его фанатичной преданностью этой галеристке, гипсом и огромным счетом по страховке Фел бы точно не отделалась.
— Можешь не геройствовать и сразу пропустить ту фазу, где говоришь, что помощь не нужна и ты героически доползешь до знакомого врача сам… Далеко не убегай, я вернусь.
Она исчезает из поля его зрения ровно за тем, чтобы выкатить спрятанный за баками байк и подкатить его ближе, чтобы не пришлось бодро ковылять, лишний раз бередя раны.
Харди тянет к поверженному Дьяволу руки и помогает тому встать, а после и взобраться на железного коня.
«В какое время живем, теперь принцессы спасают принцев», — с усмешкой подумалось ей. Только вот Фел никакая не принцесса, эту истину девушка усвоила очень и очень давно, а принцы, какого качества бы они не были, едва ли валяются возле мусорных баков. История их если не знакомства, то взаимодействия, могла бы быть признана сказочной, но не всё остальное.
— Только не распускай руки, — шутит она, прежде чем «опустить забрало». Едва ли парень на это способен и в эту секунду, и по жизни, слишком уж правильный. И лучшее, что Фел может сделать, ехать и не лихачить, чтобы случайно не потерять своего непрошенного пассажира.

Район, в котором они оказываются, язык не повернется назвать респектабельным, но тем проще исчезнуть из поля зрения добропорядочных граждан и быть на короткой ноге с перекупами и стервятниками, которым безразлична судьба предыдущих владельцев представленных на осмотр вещей. Где-то вдалеке воет пожарная сирена, кто-то кричит на соседа, слушающего «свой дурацкий рэп» в неположенный час, у чьей-то машины вдруг срабатывает сигнализация — по всей видимости, кто-то не рассчитал и попросту задел боком чужое авто. А может, какая-нибудь обиженная женщина разбила стекло кирпичом в отместку за разрыв и измену — такие сцены тут тоже не редкость, слишком уж большая сборная солянка из самых темпераментных народов здесь заварилась, так что спокойно выспаться можно скорее днём, чем ночью.
На их счастье, лифт не был закрыт на очередной бесконечный ремонт, и на последний мансардный этаж не пришлось идти пешком.
Фел осторожно усаживает Дьявола на старенький диван в небольшой комнате, где царит творческий беспорядок, который девушка быстро распинывает, дабы ничто не мешало продвигаться вперед.
— Надеюсь, нет ничего сложнее пары царапин и сломанных костей. С остальным я вряд ли справлюсь.
Харди осторожно снимает красную маску и в первую очередь пытается поймать взгляд напротив, а не рассмотреть лицо, чтобы понять, останется её незваный гость в сознании или его сил хватило лишь на то, чтобы помочь довести себя до дивана.   

Обычно подобные капризы свойственны дамам, поскольку именно женщины особо остро реагируют на изменение своего внешнего вида, как будто ничего страшнее новой морщины или царапины на лице быть не может. И оттого Фел удивляется подобной реакции от того, кто явно не в первый раз получает по первое число и для кого ссадины, кровоподтеки и шрамы — рутина, не стоящая внимания. Неужто он так переживает о том, что кровь залила лицо и медные пряди висят спутанными сосульками, падая на высокий лоб? Какой вздор.
Дьявол открывает глаза, и Харди не замечает ничего кроме откровенной растерянности и… страха? Он выглядит как побитая собака, которая боится протянутой к ней руки, и для Фелиции это страннее просьбы отвернуться, ведь даже со всеми этими ранами Сорвиголова, судя по опыту их прошлой встречи, куда ловчее её (уж со скоростью реакции у него точно намного лучше), да и силы в нём куда больше, чем в ней. Быть может, чует глубокую травму и понимает, что с ней не сможет дать отпор даже субтильной девице? Тогда ему тем более следует слушаться, а не отказываться от помощи, иначе не дойдет не то что до своего врача, но даже до двери.
— Что-то я не вижу у тебя способности к регенерации, ковбой, — снимая с рук перчатки, произносит Фел, а после бросает их куда-то в сторону, — так что сдается мне, минутка тебе не поможет.
Фелиция поднимается на ноги и начинает спешно суетиться: хлопают дверцы подвесных ящиков, к дивану подтаскивается увесистая аптечка, держать которую и регулярно пополнять стало дурной привычкой благодаря всё тому же отцу. Сама Харди, ни разу не попав в серьезный переплёт, где требовалось бы нечто большее, чем хирургические игла и нитки, всё ещё верит в свою счастливую звезду, поэтому оправдывает всё это той самой привычкой и потребностью быть готовой спасать вот таких вот, свалившихся на её голову принцев.

— А это имеет значение? — с улыбкой спрашивает она, садясь на диван рядом с Дьволом Адской Кухни. И теперь Фел снимает уже свою маску. Пожалуй, это будет вполне справедливо в их ситуации. При желании, он сможет отдать её словесное описание стражам порядка, ровно как и она попробовать узнать его личность и сдать врагам, коих у борца за справедливость за столь непродолжительное время накопилось достаточно.
— Хочешь знать, на кого именно писать доносы в полицию? — Фелиция погружает ладонь в таз с прохладной водой, смачивает небольшое кухонное полотенце и, выжав его, осторожно прикладывает к лицу молодого человека, убирая кровь. — Или позвать на свидание?
Вода окрашивается в розоватый цвет и становится всё темнее и темнее с каждым разом, как Фел выжимает полотенце, утратившее первозданную белизну задолго до встречи с упрямым поборником справедливости.
— Думаю, тебе лучше его не знать. Иначе я потребую, чтобы и ты представился. А тебе ведь это явно не по душе, таинственный незнакомец? — в её тоне шутливое кокетство, хоть ситуация совершенно к тому не располагает, но для Харди это обычная манера вести разговор и разбавить тягучую атмосферу, которую сложно назвать дружеской и веселой.
Обработанную рану у виска Фелиция заклеивает тейпом, а после вновь обращает внимание на странный взгляд Дьвола. Она, осторожно коснувшись кончиками пальцев его подбородка, поднимает его голову, но не понимает, что именно её смущает. Может, его всё-таки крепко приложили и у него сотрясение?
— Тебя не тошнит? Голова не кружится?

Спасенный принц не торопится отвечать, и Фел всё же начинает подозревать, что по голове ему всё-таки досталось крепко, хоть до сего момента Сорвиголова не выдавал заторможенной реакции, да и позади неё на мотоцикле кое-как да удержался. Нет, наверное, сотрясения нет. Или из неё совершенно дурной медик.
— Точно? — переспрашивает Харди скорее машинально, потому что осекается тут же, понимая, что едва ли тот, кто боится показать истинный масштаб трагедии и до последнего отказывается принимать чужую помощь, даже когда не в силах противостоять чужой протянутой руке, захочет говорить правду. Это, конечно, не должно её беспокоить — она сделала всё, что могла, она предложила всё, что могла, и если этот упрямец отталкивает двумя руками ниспосланную небесами (не иначе) помощь, то это исключительно его проблемы.
— Меня смутил взгляд, он у тебя какой-то… несфокусированный что ли, — люди могут увидеть себя лишь в безмолвном отражении, но это всё равно не то, как видят их другие со стороны. Быть может, поднимись этот поборник справедливости с дивана и доковыляй до зеркала, то заметил разницу, только вот подобный маневр ему вряд ли удастся в ближайшие пару часов. А даже если захочет пошататься по чужой квартирке и кое-как добредет до тесной ванной комнаты, где сможете опереться на раковину и взглянуть в зеркало, прикрывавшее полки небольшого шкафчика, едва ли различит что-то. Сотрясения у него, может, и нет, но Фел готова держать пари, что перед глазами у Сорвиголовы тут же потемнее и он рухнет, если продолжит упорствовать в своем стремлении показать, кто здесь самый стойкий.

— Улегся ты хорошо, но придется немного попотеть, давай, надо снять с тебя этот стильный костюмчик. Или хочешь отдирать от себя вместе с запекшейся кровью? — последнее добавляет поспешно, желая пресечь всякие возражения.
— Если хочешь, обопрись на меня, — в любой другой ситуации Фелиция сказала бы это куда более бодрым и шутливым тоном, но сейчас ей невольно приходит на ум одно из давних воспоминаний, лишающее всякого желания поясничать, и потому тон её становится тише и вместе с тем не в пример серьезнее.
Девушка, осторожно придерживая Дьявола, пытается со всей аккуратностью помочь ему принять сидячее положение, а потом неторопливо расстегивает костюм, а после тянет красную кожу в сторону, обнажая следы крепких ударов и ножевое ранение.
Фелиция вновь опускает полотенце в таз с прохладной водой, отжимает и стряхивает с рук тяжелые капли прямо на пол. Она тыльной стороной левой ладони заправляет за ухо выбившуюся прядь серебристых волос.
— И часто тебя превращают в такую отбивную, ковбой?

Красная кожа точно приросла к его настоящей — костюм сходит неохотно, почти сопротивляется, когда оказывается в чужих руках, но Фелиция упрямо стягивает личину Дьявола Адской кухни, чтобы не слишком-то аккуратно отложить его куда-то на пол, едва не окунув рукав в таз с водой. И потому Фел отпихивает часть костюма ногой, не торопясь поднимать взгляд — ей до чертиков (о ирония) любопытно, но искреннее заблуждение о том, что сидящей перед ней герой видит каждый её жест и ловит каждый её взгляд, останавливает от самого что ни наесть бестактного удовлетворения природного любопытства. Харди никогда не отличалась особой скромностью и чувством такта, но даже у неё есть границы.
— Ясно, — лаконично отвечает воровка. Каков вопрос, таков ответ. Не то чтобы она рассчитывала получить несколько историй скорее поучительных, чем интересных, однако была не прочь услышать хоть что-нибудь. Это разбавило бы обстановку и легкое напряжение, которое Фел всё ещё чувствовала от молодого человека. По всей видимости, в среде героев, где принято переводить старушек через дорогу, спасать котят с дерева, а женщин от насильников, сложно поверить в то, что тебе кто-то помогает. Зато в её среде это не такое уж удивительное дело. Получается, и кто ещё добряк, да?

В глаза бросаются два симметричных шрама, идущих параллельно ключицам — Фел не скрывает удивленного взгляда, но вопроса не задает, поняв, что это бесполезная затея. Все прочие выглядят куда более старыми, и по ним можно сделать несколько смелых выводов о причинах их появления. Харди старается не выражать любопытство слишком явно, но на её счастье, Сорвиголова устало прикрывает глаза, и ничто боле не мешает ей, замедлившись, убирать следы крови и вместе с тем беззастенчиво разглядывать безмолвные вехи чужой биографии, едва уловимо касаясь их кончиками пальцев.
Да, видно, что «достаточно» это недостаточный ответ на её вопрос. Можно подумать, что он попал в какой-то станок, один из тех, что стоят в цехах по обработке и заготовке древесины. Неужто всё это нисколько не поколебало его решимости и дальше каждую ночь блуждать в поисках парочки ублюдков, а заодно и шрамов?
— Я же сказала, что не забуду тебе того, что ты лишил меня добычи у той галеристки, — криво усмехнувшись, Харди вспоминает свои последние слова в тот вечер, когда произошла их первая встреча, и они подходят для ответа как нельзя лучше. У них тут не задушевные разговоры.
— Не надо благодарить, если не хочешь. Но и вытягивать «зачем» тоже не надо, — продолжает она чуть грубее, уловив где-то на задворках сознания, что от спасенного можно было услышать что-то помягче и поприятнее. А он ведет себя так, словно это она оставила ему все эти раны, так еще и засунула пинцет в одну из них и провернула.

— Это тебе надо было быть осторожнее, — ощетинившись, парирует Фел, выпрямившись и разжав пальцы, коими собрала скользкие края раны, которую намеревалась зашить. Хирургическая игла дрогнула в её руках.
Фелиция, нахмурившись, недовольно смотрит на то Сорвиголову. Краем глаза она замечает его сжатые кулаки, но лишь поджимает губы.
— У меня нет новокаина. Либо придется терпеть сейчас, либо ждать и терпеть, когда я его раздобуду. А если не хочешь осложнений, терпи, — тон строгий и даже немного обиженный, в конце концов, она воровка, а не хирург, да и так делает, что может и умеет, стараясь не навредить ещё больше.
И не отвлекаясь на чужие угрозы, Харди вновь склоняется ниже, без раздумий всаживая иглу в кожу, чтобы, осторожно стянув, сделать не слишком аккуратный стежок.

Ножницы звонко щелкают, перерезая черную нить. Фел шумно выдыхает, утирая лоб тыльной стороной ладони, и, качнувшись из стороны в сторону, разминает шею и спину. Обоняние дразнит резкий запах антисептика, заглушающий металлический привкус крови, кожу на руках стягивает и сушит от испарившегося уже спирта. Харди, поморщив нос, откладывает в сторону иглу и ножницы, чтобы залепить порез на плече Сорвиголовы темно-синим длинным тейпом, скорее за тем, чтобы избежать новых пятен крови.
— Пожалуйста, — произносит она, поднимаясь на ноги, чтобы убрать весь хаос импровизированного больничного отделения. Пустые упаковки и испачканные кровью бинты летят в мусорное ведро, аптечка возвращается на место, а сама Фел опускает руки под строи холодной воды.
Только сейчас Харди понимает, как сильно проголодалась. В холодильнике шаром покати, она ведь планировала заглянуть на обратном пути в один из полюбившихся ресторанчиков.

— Ты есть будешь? — Фелиция протягивает ему стакан воды и блистер с обезболивающими, рассчитывая на то, что уж сил взять всё это у него хватит.   

Он не ответил, лишь отрицательно мотнул головой, и Фел этого было вполне достаточно. Она, хмыкнув, пожала плечами, решив, что не будет упорствовать в своих уговорах, а просто купит лишнюю порцию, которая достанется либо незваному гостю, либо ей самой или вовсе станет изысканным угощением для крыс и помойных котов — Харди как-нибудь переживет трату лишнего десятка долларов, сегодняшний улов вполне окупит внезапный званый ужин, устроенный без особого повода.
Фелиция забрала стакан и блистер с таблетками и вновь ушла в ту часть гостиной, что отведена под скромную кухню. Стакан остался на столе, а сама девушка принялась суетливо наводить порядок на кухне на скорую руку. Едва ли незнакомцу, прятавшему своё лицо под маской, есть дело до того, что у раковины осталось несколько крошек, упавших с тряпки, которую горе-хозяйка трясла рядом с краном, что тарелки расставлены в творческом беспорядке, что кружек выставлено гораздо больше, чем может понадобиться здоровому человеку, проживающему в одиночестве. Харди искоса и украдкой бросала взгляд в сторону Сорвиголовы, желая удостовериться, что тот всё ещё дышит и подает хоть какие-то признаки жизни — кто знает, как крепко ему досталось и, быть может, лучшим решением было подкинуть его в больницу, да и дело с концом. Жизнь спасена, долг уплачен, а его вопросы анонимности определенно точно выходят за пределы её компетенций.
Суета на кухне довольно быстро прекращается, ибо, будучи аккуратисткой в работе, Фел не распространяла подобный принцип на остальные сферы своей жизни, и долгий, выматывающий вечер, плавно перетекавший в ночь, совершенно не способствовал тому, чтобы Харди вдруг изменила своим привычкам из-за легкого чувства стыда перед незнакомцем.

Фелиция юркнула в соседнюю дверь, чтобы стянуть с себя собственный костюм и облачиться во что-то более подходящее случаю. Джинсы, футболка, широкое худи, платиновые волосы забраны в высокий хвост — на улице она сойдет за студентку не самого престижного колледжа, и это её вполне устраивало.
Вернувшись в гостиную, она кинула на диван рядом с поборником справедливости подушку, хранившуюся прозапас, и футболку со спортивными штанами, оставшиеся от отца.
— Вы в приличном обществе, молодой человек, — произнесла она тоном человека, посмотревшего все сезоны «Аббатства Даунтон» нон-стопом, — не надо хвастаться своими тридцатью двумя кубиками пресса.
И с этим словами выскочила в коридор, цепляя с крючка небольшую сумку, лямку которой перекидывает через голову. Используя палец вместо рожка для обуви, надела кроссовки и, затянув шнурки, выпрямилась, бросив беглый взгляд в небольшое узкое зеркальце на стене.
— Я закрою дверь на ключ. Захочешь сбежать в окно, имей в виду, что пожарная лестница хлипкая, так что на твоем месте я бы не рисковала. И раз уж ты такой извращенец, что бегаешь в кожаном трико по улицам Нью-Йорка во имя справедливости, не смей копаться в моих личных вещах. Приду — проверю.
Последнее было скорее шуткой, ибо Фел в своих тайниках уверена, а обо всем остальном ей переживать ни к чему. Самая страшная находка, которую может сделать гость, пижама с рисунками глазированных пончиков и единорогом, но уж это Харди как-нибудь да переживёт.

Она вернулась через час или даже два, тихо отворила дверь и, держа шуршащий пакет-майку на весу, скинула обувь.
— Эй! — так и не узнав имя своего гостя, Фел обращается к междометиям, когда на её приход не происходит ровным счетом никакой реакции. Первая мысль, что Сорвиголова, должно быть, уснул, вымотанный не самой своей удачно вылазкой.
Но Фелиция застает его ровно в том же положении, в каком и оставила: расслабленная поза человека, решившего помедитировать и не тратить время на то, чтобы положить под спину предложенную подушку, не говоря уж о том, чтобы надеть чужие вещи. Харди подобного жеста не оценила, и пакет тут же оказывается на полу, а сама Фел в два шага преодолевает расстояние до дивана.
Уперев колено меж мужских бедер, воровка склоняется ближе и заключает его лицо в свои ладони. Всё ещё теплый, без признаков жара или чего похуже. Хоть что-то.
— Ну-ка, подъем, — взволновано произносит Фел, тормоша Сорвиголову.

Не открывая глаз, Сорвиголова кладет ладони поверх её собственных и аккуратно сжимает, давая понять, что ни к чему кричать и уж тем более не стоит переходить к более действенному методу пробуждения — ударам по щекам. А ведь Фел могла бы, начала бы с легкого похлопывания, а потом от волнения не рассчитать силу, так что хлесткий удар отозвался бы звоном и в её, и в его ушах.
Харди фыркает, на слова о медитации — у неё здесь не зал для занятия йогой, да и Сорвиголова не похож на фитоняшку, чаще смотрящую не на инструктора, а на собственное отражение, откуда ей улыбается подтянутая девица в облегающих легинсах и спортивном топе, призывно растянутом на пышной груди. Да и будем честны, поза трупа там, в подворотне, у него не очень-то удалась, так что какие медитации и йога? Как пить дать уснул, но то ли в шутку, то ли для пущей загадочности ляпнул такую глупость. Вот и по взгляду, всё ещё расфокусированному, сейчас более всего напоминающему взгляд человека, которого только что вырвали из крепкого сна, сложно было говорить о чем-то, если не о потере сознания, то нахлынувшей дремоте. Первое было вполне объяснимо, но предпочтительнее второе, не только потому что по народным поверьям хороший сон помогает поскорее набраться сил и встать на ноги, но потому что сама мысль об обмороке заставляет Фелицию нахмуриться и вновь подумать о том, не лучше ли отдать поборника справедливости врачам.
— Да, вернулась, — тихо произносит она задумчивым тоном, не сводя с него льдисто-голубых глаз.
Он отпускает её ладони и вновь кладет голову на спинку дивана, и его взгляд устремляется в потолок, отчего Харди не может заглянуть ему в глаза.

— На этот случай, я принесла кое-что из китайского ресторанчика. Надеюсь, ты любишь азиатскую стряпню, а если нет… Карточка пиццерии приколота к холодильнику.
Фел усмехается. Несколько часов, а как же — как лихо он завуалировал несколько дней, если не недель. Ей и самой не верится, что Сорвиголова в действительности задержится дольше одного или двух дней, с его-то самоотверженностью и стремлением, переживать всё в гордом одиночестве, он похож на дворового кота, который самовольно залез в чужую квартиру, разжился едой и, возможно, немного лаской и сразу же сбежал, задрав и распушив хвост, стоило только отвернуться.
И всё же… Кошкой звали её, и любопытство, как говорится, её сгубило, однако поделать с этим Фел решительно ничего не могла. Да и не хотела.
Диван жалобно скрипнул, прогибаясь под весом двух тел, когда Фелиция, перенеся правую ногу через мужское бедро, встает вторым коленом на диван и упирается руками на спинку, умостив их по обе стороны от головы своего гостя, тем самым Харди возвышается на ним и может беззастенчиво заглянуть ему в лицо. Точь-в-точь Чужой и лейтенант Рипли.
Его взгляд не меняется — в нём не прослеживается изменение эмоций, он не фокусируется на Харди. Даже если Сорвиголова не хочет смотреть в лицо той, кто спас его от жалкой смерти не только в страданиях и муках, но и в мусорных мешках, не может же он так любовно смотреть сквозь неё, любуясь потолком. Серебристый хвост соскальзывает с её спины ему на плечо, щекоча прикосновением, когда Фел склоняет голову на бок.
— Хм, — многозначительно и задумчиво выдает она, а после опускает вниз, усаживаясь на его бедро, через которое мгновение назад перенесла ногу.
— Посмотри на меня, — произносит негромко, вновь заключив его голову в свои ладони и осторожно потянув к себе, заставляя отлипнуть от спинки дивана. — Или мой шрам на щеке такой уж безобразный?
Разумеется, шрама никакого не было, а это всего лишь мелкая уловка, чтобы проверить свою догадку. Сорвиголова не выглядит, как человек, у которого нет проблем со зрением. Но и как человек, которого это беспокоит, он тоже совершенно не похож. И всё же это кажется какой-то глупостью и чем-то невозможным. Значит, он всё же видит.
Или раскусит такой примитивный обман. Что ж, в таком случае, у неё есть ещё более примитивный фокус.
Худи с футболкой летят на пол, но это ровным счётом ничего не меняет. И тут либо Сорвиголова действительно слеп, либо испытывает патриотический подъем духа и удовольствие лишь от созерцания поверженных преступников, отправленных за решётку.
— Хм, — вот уже во второй раз произносит Фел, вместо того чтобы задать прямой вопрос в лоб, — татуировки тоже не любишь, выходит… Итак, ты не сказал, как тебя называть. Загадочный незнакомец слишком длинно, а Сорвиголова — пафосно.

Ей кажется, что время если не остановилось, то значительно замедлилось, и будь у неё в квартире старомодные часы, которые можно было бы поставить на низкий журнальный столик подле дивана, Фел слышала бы каждый тихий щелчок секундной стрелки, совершающей круг в неровном, дерганном движении. Сорвиголова не торопится отвечать и походит сейчас на пловца, взобравшегося на вышку и готовящегося к прыжку с опасной высоты, но Харди совсем не торопится, внезапно позабыв о чувстве голода, заставившем покинуть уютную квартирку и оставить гостя в одиночестве, потому и не требует немедленного ответа. Любопытство зудит, но не настолько, чтобы в нетерпении елозить на месте — Фелиция, положив руки к себе на колени, не сводит внимательного взгляда с лица напротив. И если что и меняется в нём, то оно определенно точно не касается её детской выходки.
Фел не успевает осмыслить вырванное признание, она вздрагивает от неожиданного прикосновения и инстинктивно прикрыла согнутыми в локтях руками обнаженную грудь — слишком лихо и легко для слепца он положил ладонь на женскую талию. С одной стороны, пожалуй, сложно ожидать меньшего от того, кто в состоянии раскидать толпу бандитов, ориентируясь на иные органы чувств, тут можно поразмышлять о летучих мышах, но где полет за едой, а где драки, и даже у Бэтмена суперспособностью были деньги, а не возможность ориентироваться на один только слух. И всё же это выглядит совсем уж невероятно, особенно в контексте того, что Сорвиголова — «Мэтт», поправляет себя Харди мысленно, — без особого труда распознал её мелкий обман. В фильмах слепцам приписывают феномальный талант, распознавать ложь, однако сызмальства отец Фел учил свою кровинушку тому, что незачем верить всему, что показывают по ящику: ни диснеевским мультикам про принцесс, ни судебным телешоу и сериалам, где на фоне вялотекущей драмы главных героев, каждую серию происходит удачное раскрытие преступления.
У неё такого таланта точно не было, поэтому за покерный стол Фелиция даже не пыталась сесть. Потому и узнать, соврал ей Сорвиголова или же нет, она никогда не узнает. Но сама решает не врать. Даже в качестве проверки своей догадки.
— Фел. Можешь звать меня Фел, — произносит девушка, и с губ её срывается короткий смешок. Ситуация, если подумать, довольно комичная с привкусом легкого абсурда, и не предшествуй этому драка, счастливое спасение и сомнительное врачевание, Фел могла бы счесть ладонь на своей талии в качестве приглашения. Но сколь приятным не было его прикосновение, на первый план выходят синяки, тейпы и швы, обрывающие любую шальную мысль, которая могла возникнуть в светлой голове.
— Слишком грубо с моей стороны просить прямо сейчас объяснить мне, как ты совмещаешь слепоту с наведением порядка в Адской кухне? — продолжает Харди, не скрывая ноток веселости и озорства в своем тоне. Но ни намека на жалость или вымученное сочувствие, кое люди выражают всякий раз, стоит кому-то в их присутствии обрисовать непоправимые обстоятельства навроде той, что есть у Мэтта.
— Впрочем, если ты пообещаешь рассказать об этом после, то я отстану от тебя на сегодня, — спешно добавляет Фелиция, не дожидаясь ответа.
Она соскальзывает с его бедра и поднимается на ноги, а после поворачивается назад, подхватывает сброшенную на пол одежду и, кряхтя, выдергивает смятую футболку из складок худи.
— Ты как хочешь, а я пойду поем, — натягивая футболку, говорит Фел, прежде чем отойти к столу.