Доктор слушал. Но не разговор с Мисси. К нему он все еще подбирал слова в своей голове, тяжелые и неповоротливые, как галлифрейские менгиры. Он слушал тишину в своей ТАРДИС, нарушаемую лишь гулом ядра и ее шагами где-то там, среди библиотечных стеллажей. Эта тишина была новой. Раньше ее заполняла пустота после ухода Клары, которая была так важна, но память о ней была заблокирована в голове Доктора, потом навязчиво-бодрый оптимизм Билл, который он так старательно имитировал в ответ. А теперь здесь была она. И тишина вокруг нее была иного качества, напряженная, заряженная, как воздух перед ударом молнии. Постоянное ожидание подвоха, резкого удара, ножа воткнутого в спину.
Он выбрал Кровардию не случайно. Не из-за красоты или простоты задачи. Он выбрал ее потому, что проблема «Гармонии» казалась зеркалом. Отражением того, что может случиться, когда сложный, прекрасный разум, созданный для созидания, начинает разрушать себя изнутри от боли, которую не может выразить иначе как актами уничтожения. Это была работа для хирурга, способного оперировать в сфере эмоций и кода. И у него на борту был единственный в галактике специалист по совмещению этих двух категорий. Хирург-садист с безупречным почерком.
Когда ТАРДИС, фыркнув, материализовалась в утробе инженерного блока, и на них, задыхаясь, налетел Элиан, смотритель «Гармонии», слишком юный, чтобы разбираться хоть в чем-то, но столь активный, что его захотелось немедленно связать, Доктор почувствовал знакомую, почти успокаивающую волну раздражения.
— Наконец-то вы прибыли! Я посылал заявку еще три недели назад! Это катастрофа, это конец, если вы не поможете, то Кровардию придется полностью закрыть. И тогда я пропал. Я Элиан, кстати.
«Ремонтники». Да, конечно. В глазах этого человека он увидел ту самую простую, мучительную надежду, которую сам он давно разучился испытывать в чистом виде. Надежду на то, что придет кто-то умный и починит сломанный мир. Ирония, горькая и круглая, как пилюля, застряла у него в горле. Он-то привел с собой того, кто специализировался на доведению до поломок.
Элиан повел их к шлюзу, отбивая шаг, стараясь, чтобы звук его каблуков заглушал нарастающий гул из-за дверей. Но когда шлюз открылся, все посторонние звуки померкли.
Доктор и Мисси услышали ее. «Гармонию».
Это не был звук машины. Это была симфония, сошедшая с ума. Виолончели разума, разрывающиеся на струнах мигрени. Флейты данных, захлебывающиеся ядовитым искажением. И барабаны. Всегда эти проклятые барабаны — но не ровный, навязчивый ритм сковельских передач, а хаотичная, судорожная дробь агонии. Она билась в такт этой дроби. Она была ею.
Боль. Чистая, нефильтрованная, излучаемая в эфир боль разумной системы. Она ударила в Доктора, как физическая волна. Он видел, как вздрогнул Элиан, привыкший к этому, но не защищенный. А что чувствовала она? Что слышала Мисси в этом какофоническом реквиеме? Улавливала ли за болью изящную архитектуру кода, прекрасную и сложную, как готический собор, или же ее слух, вечно настроенный на частоты власти и контроля, выхватывал лишь слабость, уязвимость, которую можно было использовать?
Доктор не повернулся к ней сразу. Сначала он дал боли «Гармонии» пройти сквозь себя, позволил древним инстинктам целителя и воина оценить масштаб катастрофы. Потом, когда живая стена перед ними сжалась в спазме, выплеснув ядовитое облако, он отреагировал автоматически, телом заслоняя ее, видя, как Элиан немедленно и уже явно привычно прячется за дверью. Ему ничего не угрожала. Им с Мисси впрочем тоже, но инстинкты, есть инстинкты.
Отряхивая пиджак, Доктор наконец посмотрел на Мисси. Какая-то часть его, та, что все еще помнила маленького мальчика у ручья с серебряными листьями, хотела задать вопрос: «Слышишь? Слышишь, как она страдает?». Но та часть, по мнению Доктора была глуха и нема с тех пор, как он сам сбежал с Галлифрея.
— Скверный характер, — заметил Доктор, глядя куда-то в пространство над ее плечом. — Агрессивная, необщительная, мучается сама и мучает окружающих. Напоминает кого-то. Не находишь?
Он позволил словам повиснуть, отдав их на растерзание воюющим виолончелям и сбившимся барабанам системы. Это был старый, избитый паттерн. Вызов. Ожидание колкости в ответ.
Он медленно перевел взгляд на нее. Его лицо было лишено привычной гримасы раздражения или театрального сарказма. Только усталая ясность, как у горы, видящей надвигающийся шторм.
— Диагноз, полагаю, ты поставила еще пять минут назад, — его голос, обычно такой резкий, звучал приглушенно, почти растворяясь в звуках агонии вокруг. — Все сложно. Все болит. Вселенная, как всегда, умудрилась пораниться об острые углы собственных амбиций. Обычное дело.
Он сделал маленькую паузу, будто прислушиваясь к диссонансному хору.
— А вот теперь — интересный вопрос, — Доктор посмотрел прямо на нее. В его глазах не было ни вызова, ни поучения. Было тяжелое, натянутое, как струна, ожидание. — Не «что с ней не так». А… что с этим делать. Каким будет лечение?
Он не улыбнулся. Не подался вперед. Он просто стоял, передавая ей тишину внутри этого гула. Озвучивая вопрос. Не как учитель — ученику. А как… как один одинокий, древний дурак — другому. Зная, что ответа у него нет. Зная, что скальпель в ее руках может быть орудием пытки или кистью художника, и он не будет ее сдерживать сейчас.
— У меня есть теории, — добавил Доктор вдруг. — Много теорий. Можно попытаться перезаписать болевые центры. Можно изолировать зараженный код. Можно просто громко крикнуть «замолчи» и надеяться на чудо или поискать кнопку перезагрузки, — он мотнул головой, отвергая все эти варианты. — Но я не спрашиваю про теории. Я спрашиваю… что ты здесь слышишь. И что из этого стоит… сохранить.
Никаких условий. Никаких «правильных» ответов. Лишь признание: ее слух настроен на иные частоты. И впервые за очень долгое время он был готов не осуждать то, что она может на них услышать.
Когда он спросил «Каким будет лечение?», Доктор спрашивал не только о «Гармонии». Он спрашивал обо всем. О ней. О себе. О том, можно ли что-то исцелить, не разорвав на части, и можно ли доверить скальпель тому, кто привык резать по живому. Ответа он не знал. Впервые за долгое время он действительно не знал, что будет дальше. И в этой неуверенности, горькой и странной, была единственная надежда, на которую он еще способен.

Подпись автора

Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка