Некоторые обладают способностью сохранять ощущение свободы в любых застенках, а некоторые — даже покинув их, продолжают носить свою личную тюрьму с собой. Мисси всегда относила себя скорее к первым, но теперь, сумев хотя бы временно перебраться из Хранилища в Тардис Доктора, быстро осознала, что второй подход в нынешней ситуации для нее будет куда более разумным и безопасным.

Ни одного лишнего слова вне их обычных разговоров и взаимных колкостей. Полное внешнее подчинение. Ни одного неосторожного жеста. Никакой чрезмерной радости и уж тем более недовольства. А главное, никаких просьб. И все это должно было выглядеть естесственным и безупречно сочетаться с теми из ее обычных ужимок, которые хоть изредка заставляли Доктора улыбаться.

При этом Мисси не пыталась притвориться кем-то другим. «Кого-то другого» в ее положении (по крайней мере, она предпочитала считать именно так) Доктор не стал бы ни так долго терпеть, ни так терпеливо наставлять на путь истинный. Нет, она оставалась все такой же неудобной, острой, ядовитой. В буквальном смысле — занозой, больно впившейся прямо в... наверное, в какой-нибудь один из немногих не покрытых стальной броней участков души Доктора.

Подумать только, сколько же долгих, бесконечных жизней их связывала только причиняемая друг другу боль. Наверное, это одна из причин, почему ей было так сложно остановиться на этом разрушительном пути. Казалось, что если отказаться от боли, то не останется ничего. Даже малейшей связи, даже самой тонкой нити, которая бы их соединяла. И тогда Мисси пришлось бы остаться в полном одиночестве. Вернее, даже хуже. Ей пришлось бы остаться в окружении тех, кто не имел никакого значения. Во вселенной, все богатства которой утратили свою ценность оттого, что не с кем за них соревноваться и не с кем их разделить.

И поэтому боль продолжала жить. Она приспосабливалась, принимая десятки форм. Она то наполняла тишину звенящим напряженным ожиданием неизбежного удара. То сама становилась обволакивающей тишиной, в которой как в трясине тонули любые эмоции и оставляли после себя лишь оголенный нерв тоски. В разговоре она часто вооружала взрывным зарядом каждое слово, отравляла каждую улыбку и даже каждый взгляд натачивала до поразительного сходства с лезвием бритвы. Каждую жертву она превращала обиду и каждый дар — в камень. Стоило им забыться и рассмеяться, как она колола им этим смехом легкие, напоминая о себе. В спокойные минуты она сытой собакой спала, устроившись у их ног, но стоило лишь пошевелиться, как она сразу бросалась, чтобы вцепиться в еще недавно кормившие ее руки.

Именно поэтому, когда Доктор замолкал, Мисси никогда не торопила его с ответом, а когда избегал на нее смотреть — всегда старалась поскорее скрыться с глаз. Даже в такую важную и долгожданную минуту, когда он наконец впервые решился «вывести в свет» свою пленницу. Даже несмотря на то, что саму ее буквально разрывало от нетерпения и желания поделиться с ним этим новообретенным чувством причастности к настоящей жизни. Мисси лишь делала вид, что занята книгами, и терпеливо ждала, пока Доктор будет снова готов разговаривать с ней. Готов хотя бы смотреть в ее сторону.

Она догадывалась, что дело не только в чисто практических опасениях, что отъявленная преступница может использовать его новый «терапевтический» метод как шанс для побега. Нет, даже в стенах Хранилища, отгороженная надежными силовыми барьерами, она уже способна была ранить его одним фактом своего существования где-то рядом. Какая бы сила ни создала ее нынешнее воплощение, она наделила Мисси именно теми чертами, что превращали даже сам ее внешний облик в орудие пытки. Ведь новая женская версия Мастера вобрала все, что способно было вызвать у его старого врага и друга одновременно и самые болезненные, и самые лучшие воспоминания.

Ее уверенные, театральные жесты и таящееся в темных, расширенных зрачках безумие, перешли к ней почти неизменными в наследство от ее предыдущего воплощения и несли в себе отпечаток многовекового противостояния и жажды мести. Но стоило ей ненадолго замереть и позволить себе немного мягкости, как она уже казалась так же далека от своего истинного «Я», как та впечатлившая когда-то Доктора ее версия, что надолго потеряла память о Галлифрее. И тем резче казалась перемена, если при малейшей опасности она вдруг оказывалась вновь так же жестока и вероломна, как помнилось по временам войны. Вкус к вычурным нарядам, ярким спецэффектам и масштабным планам выдавал фамильное сходство с ее дальними предшественниками куда лучше, чем простая схожесть мелких черт лица. Внешне же — в особенности своими манерами, ростом и сложением, своими непослушными темными волосами — Мисси сильно напоминала то далекое воплощение Мастера, в котором еще оставался намек на жизнь и хоть какую-то нормальность. Возможно, потому что это и была его последняя «жизнь» и последние годы дружбы, когда им с Доктором еще удавалось ходить по грани между детской игрой и настоящей ненавистью. А окончательно все рухнуло в секунду, когда та жизнь должна была оборваться и когда, не имевший в запасе других регенераций, Мастер предпочел длить свое теперь уже поистине противоестесственное существование то как оживший труп, то используя чужие тела, а то полагаясь на содействие непредсказуемых и явно недобрых сил.

Но венцом этого нового образа, конечно, были глаза. Точь-в-точь те самые бледно-голубые глаза мальчика, ставшего когда-то первым и лучшим другом Теты Сигмы. Глаза, что смотрели теперь на Доктора с тем же упорством, сверкали тем же умом и манили той же легкой, шутливой насмешкой. Ни одно другое воплощение (даже те, кто смог «украсть» глаза похожего цвета) после Кощея больше не обладало этим взглядом. Он достался лишь Мисси, которая была одновременно так похожа и так непохожа на них всех. Сама гибкая и поддатливая женская суть которой намекала на то, что в ней заключено нечто большее, чем простая сумма ее прошлых «Я». Возможно, призрачный шанс на новое начало.

До их прибытия на Кровардию Доктор успел рассказать ей о предстоящей миссии лишь в самых общих словах. И теперь, оказавшись на месте, она начинала понимать почему. Скорее всего, он надеялся произвести на свою новую спутницу определенное впечатление. Предполагал, что для задуманного им урока будет лучше, если она сама все исследует, сделает выводы и проведет нужные параллели между собой и их сегодняшней целью — так называемой «Гармонией».

После долгого уединения в Хранилище Мисси почувствовала себя оглушенной сразу же, даже не успев еще добраться до обезумевшей машины. Пожалуй, одного напора здешнего молоденького смотрителя могло бы хватить, чтобы довести ее, порядком отвыкшую от чужих эмоциональных всплесков, до головной боли. Но отчаянный крик «Гармонии» она различила еще раньше, чем услышала возгласы Элиана. Напряженная пульсация звука, недостаточная для восприятия слухом, тем не менее отлично ощущалась телом. И все существо Мисси немедленно пронзил этот беснующийся, сбивающийся ритм. Чем ближе они подходили, тем яснее он звучал, пока перед ними не раскрылся шлюз и какофония звуков не излилась прямо на них, пытаясь утопить в потоках непрерывной боли и панического страха.

Четыре удара. Почему всегда эти четыре проклятых удара?

Кто угодно другой, пожалуй, не сумел бы четко различить их в том хаосе агонии, где каждое размеренное и ненавистное биение Гармония пыталась то подавить, а то раздробить на множество быстрых и нестройных толчков. Но Мисси была слишком хорошо знакома такая «музыка». Ее собственное сердцебиение и дыхание с таким упрямством пытались откликнуться на нее, что взять их под контроль становилось все труднее. Так что Мисси была даже благодарна за то, что Доктор сперва не спешил с разговорами, а заговорив, долго медлил на нее смотреть. И к тому времени, когда он наконец набрался смелости взглянуть ей в глаза, Мисси уже успела спрятаться в глубь самой себя, заслонившись молчаливой сосредоточенностью, которая вполне подобала ситуации.

Понимал ли Доктор, чему именно решился подвергнуть свою пленницу? Нет, судя по безотчетному порыву заслонить ее даже от относительно безобидного «выхлопа» машины, по этому неожиданному смирению в его голосе, совершенно не понимал. Более того, скажи она ему все прямо, и он, пожалуй, поспешил бы увести ее прочь отсюда... Вот только Мисси не имела намерения отказываться от такого шанса всего лишь из-за собственной слабости.

К тому же, Доктору без нее тут явно было не справиться. Он способен был ощутить и даже посочувствовать боли Гармонии.  Способен определить ее причину. И, конечно, способен умно рассуждать о возможных способах устранения проблемы. Но оставалось и то, чего он не в силах был ни заметить, ни вывести логически. Гармония не просто сходила с ума — она сражалась. Пойманная в клетку вредоносного кода, она пыталась сломать ее и вырваться к свободе и безопасности. Она не упивалась болью, а пыталась ее прекратить. Просто не знала, как это сделать, и уже не верила, что кто-то сумеет ей помочь.

Доктор не видел этого. Он видел лишь смертельно больное, отчаявшееся создание, что способно разрушить весь мир вокруг, если прежде не разрушит себя. Но он хотел помочь. Он пытался. И потому Мисси решила не критиковать его хрупкие расчеты, а попытаться подыграть и, если получится, заставить его идеалистический план сработать.

Впрочем, это не значило, что она сможет совсем подавить свои горечь и колкость. В конце концов, Доктор ведь сам отметил ее скверный характер, а Доктор просто обязан всегда оставаться прав во всем.

— Сравнивать кого-то с машиной — комплимент весьма сомнительный, не находишь? — после долгой паузы, Мисси несколько раз прошлась по помещению, то и дело взмахивая руками и кружась в такт захватившей пространство музыкальной разноголосице и словно пытаясь найти в ней какой-то единый мотив, —  А впрочем, пожалуй... красиво, — заключила она, имея в виду то ли творящийся хаос, то ли скрытую в нем Гармонию, то ли поэтическую попытку Доктора найти во всем этом сходство с ней самой, — Я не против.

И Мисси вернула Доктору такой же усталый и нерешительный взгляд как и его собственный, на время не пытаясь ни атаковать остротами, ни защищаться притворным безразличием. Впрочем, продлилось это созвучие между ними недолго. Вздрогнув от очередного громкого и дизгармониченого аккорда, Мисси поморщилась и продолжила свой прежний путь кругами по комнате.

— Но раз уж мы говорим не о личности, а о вещи, — подчеркнула она, все больше распаляясь и вкладывая в слова что-то личное, — Значит, нужно сперва взвесить ее ценность. От всего, что не имеет пользы, в подобной ситуации следует просто отказаться. Избавиться от негодной машины, ну или... по крайней мере, оставить все как есть. Как сказал этот паренек? Закрыть Кровардию. Убраться подальше от эпицентра катастрофы и позволить хаосу все здесь поглотить и утихнуть. Тогда проблема решится сама собой, а сохраненные силы можно будет использовать для строительства чего-то нового... Это ли не твой излюбленный способ, Доктор? Сбежать. Брость все. Позволить естессвенному ходу вещей взять свое.

Мисси на минуту прикрыла глаза и представила, что это может в очередной раз стать решением всех проблем. Запереть их здесь вдвоем, ее и Гармонию, чтобы они побыстрее уничтожили друг друга. И какая-то часть ее, злая и непреклонная, даже пришла в восторг от этой идеи.

— Впрочем, если эта Гармония все же интересует тебя в достаточной степени, чтобы мы сюда притащились, — словно нехотя продолжила Мисси, — То полагаю, что такой вариант мы не будем рассматривать первым. А жаль. Потому что для поиска иных решений придется потратить время, обосноваться здесь и собрать больше данных, — тут она презрительно сощурилась, — Только дилетанты ставят диагнозы за пять минут и сразу бросаются строить десятки теорий.

Четыре удара.

Для множества цивилизаций, древних и новых, число «четыре» заключало в себе полноту и единство времени и трех измерений пространства. В математике это число порядка и покоя. Это основа любой регулярной стуктуры, любой системы координат. Недаром наш ум стремится все поделить на четыре: четыре времени года, четыре стороны света, четыре стадии цикла жизни или движения небесных тел.

Четыре четверти.

Этот размер, наверное, один их самый распространенных во Вселенной, поистине «стандартный». Это звук неторопливых шагов. Это удары сильного, здорового сердца. Это то, что мы пытаемся расслышать в беспорядочном стуке капель и потрескивании огня. Это музыка космических сфер, пульсация звезд и дыхание самого Космоса.

Конечно, даже если бы вселенский разум не был отчасти одержим подобными ритмами, то от этого не перестали бы существовать ни математика, ни музыка. Но тогда, вполне возможно, существам со всех уголков известного времени и пространства труднее было бы найти общие орентиры, чтобы общаться посредством кодов и созвучий. Если невозможно было бы столь многое привести к единому знаменателю. Если бы внутри почти каждый не ощущал биение, сродное четырехчастному размеру.

И какой изощренной жестокостью нужно было обладать, чтобы отравить нечто настолько простое и естесственное как эти «четыре удара», сделав для кого-то из них неотвязного и злонамеренного спутника. Заставив кого-то ощущать, как все самое неотделимое от живого существа — ритм вдоха и выдоха, толчков крови, даже колебаний нейронов, ответственных за разум и чувства — будто бы слилось с изнуряющим, чужеродным шумом. Убедив, что этот введенный извне яд или вирус — его неотъемлемая часть, жизнь без которой невозможна, как без дыхания. Что ненавидеть его и сопротивляться ему — чистой воды безумие.

Мисси хорошо помнила, каково это, ежеминутно совершать чудовищное насилие над собой, пытаясь заглушить этот ставший проклятьем ритм: создавать вокруг хаос, намеренно сбивать с такта собственные сердца, привыкать неровно и порывисто двигаться, отказывать себе даже в том, чтобы размеренно дышать. Но, по крайней мере, ни у самой «Гармонии», ни у кого из окружавших ее не было сомнений в том, что проблема существовала. По крайней мере, кто-то явился помочь... Гораздо хуже пришлось бы если те, кто мог протянуть руку помощи, не слушали бы ее жалоб. И самое худшее, если бы страдающая была убеждена сама, что всего лишь теряет рассудок, так что долгие годы — нет, долгие жизни — не решалась бы ни с кем даже заговорить о своей боли.

Настырность Доктора, его пламенные речи и попытки заставить Мисси чувствовать то же, что ощущал он сам — все это по-настоящему уязвляло ее и странным образом отталкивало. Она хмурилась каждый раз, когда он мимоходом упрекал ее в бесчувственности или живописал ей мучения «Гармонии». За те жалкие четверть часа, что они провели здесь, казалось, он проявил больше сочувствия к этой не вполне живой недомашине, чем к самой Мисси за все время, что та пользовалась его гостеприимством.

А ведь они еще даже ни разу не говорили о барабанах. То единственное воплощение Доктора, которому Мастер решился рассказать о них начистоту, было так шокировано этим признанием и так долго не могло ни до конца поверить в них, ни смириться с их существованием, что Мисси посчитала за лучшее обходить эту тему молчанием. Вплоть до сегодняшнего дня, когда это вот-вот должно было стать невозможным.

И теперь Мисси по-настоящему страшилась этого разговора. Нет, не потому что опасалась, будто Доктор мог вновь принять ее за умалишенную. (В том, что она давно была не в себе, он и без того не сомневался.) А скорее потому, что ей совершенно не хотелось объяснять ему, что произошло во время последнего заточения Мастера на Галлифрее. И как именно барабаны наконец замолчали, чтобы потом возвращаться лишь в кошмарах.

По правде говоря, это был один из тех не слишком частых моментов, когда даже Мастер был почти уверен в том, что живым ему не выбраться. Суд над ним был быстрым и поистине смехотворным. Никто не пытался скрывать, что единственная его цель — поскорее избавиться от пешки, которая полностью утратила свою полезность для Галлифрея. Доказательства его «дефектности» звучали столь убедительно, что после вынесения приговора Мастер искренне долгое время ожидал, когда же его разберут на молекулы и размотают на линии ДНК дабы разобраться, где именно в нем закралась поломка.

Но вместо этого его непогрешимые соотечественники просто забросили Мастера в дальний угол и полностью о нем забыли. Но не просто так. Предварительно они грубо, с мясом и кровью выдрали тот «хребет», на котором едва держалось «тело» его личности. Сминая и разрывая его сознание, Рассилон нащупал внутри него источник ритмического сигнала, который сам установил многие столетия назад, и изъял его, ломая те корни и ветви, что тот успел пустить в чужом разуме. Ничуть не заботясь о последствиях и не раздумывая о том, может ли живое и мыслящее существо вообще пережить подобное вмешательство.

Иными словами, сам того не подозревая, Доктор теперь требовал от Мисси избавить «Гармонию» от того, через что пришлось пройти Мастеру. Он ожидал, что она проявит к искусственно созданной системе больше сострадания, чем могла когда-либо припомнить по отношению к себе. И несмотря на отчаянное желание выдержать этот очередной «тест» и показать себя надежным союзником, в глубине души у Мисси такие требования вызывали тихое и жгучее бешенство. Настоящую зависть к автомату, подобно его «друзьям» и «спутникам», вызывавшему у Доктора сочувствие ровно там, где Мисси в нем обычно бывало отказано.

— Что я слышу, — почти что едко повторила она, смотря в спину Доктора, — Я слышу в твоих вопросах решение во что бы то ни стало предотвратить эту местечковую катастрофу. А еще я слышу болезнь. Слышу ярость. Слышу паническую реакцию искусственной нервной системы на сигналы, которые машина не приспособлена обрабатывать.

Она немного помолчала, вновь пытаясь вобрать в себя всю ту захлебывающуюся в самой себе какофонию, через которую «Гармония» как могла пыталась прожить и выразить свои ужас и боль. Выделить в ней ритмический рисунок, соответствующий коду вируса. Разделить их хотя бы мысленно.

— Но я берусь за поставленную задачу, Доктор. Давай изучим проблему всесторонне. Тебе, вероятно, придется пойти и взглянуть на внешние проявления болезни. На все то, что происходит на планете и так пугает нашего нового приятеля Элиана. А я, так и быть, останусь там, где меня легче снова запереть и где за мной легче приглядывать. Как ты и желаешь, я постараюсь разобраться со всем изнутри. Согласен?

Его ответное молчание, полное сомнений и тягостного предчувствия очередного обмана, было почти столь же осязаемо как стоны «Гармонии» и сливалось с ними не хуже, чем певучие слова Мисси. На фоне болезненного гула неприятно выделялся лишь полный смятения голос смотрителя, рассуждавший о капитуляции так громко, что его было слышно из соседнего помещения.

— Ну же, иди туда, — поторопила Мисси, резко приближая руки к лицу и стискивая пальцами виски, — И заставь его, пожалуйста, заткнуться. Сделай это, или мне будет слишком трудно пройти через очередной твой «эксперимент», никого не прикончив!

Не удостаивая реакцией очередную его тираду, Мисси лишь молча закатила глаза. Да и Доктору не нужен был ответ, судя по тому как быстро и трусливо он сбежал из центра этой живой паутины, бросив ей на прощание свое странное "спасибо".

- Идиот... - досадливо прошептала Мисси себе под нос, безуспешно пытаясь справиться с необъяснимо горячей волной смущения, которую вызвало в ней одно лишь такое простое и "человеческое" слово.

Она не верила Доктору, как и он не верил ей. Ни единому его слову: ни якобы отказу от слежки за ней, ни внезапной надежде на способности своей пленницы, ни явно преждевременной убежденности в ее готовности делать сложный моральный выбор при решении опасных технических проблем. Она твердо знала лишь то, что Доктор намерен во что бы то ни стало заставить ее "поступать правильно". И что если у нее это получится хотя бы отчасти, то тогда... Тогда, может быть, со временем он сможет взглянуть на нее иначе. Не просто как на "ручного монстра", а как на кого-то равного. Как на друга. Так, как он умел смотреть на Мастера когда-то давно, в прошлых жизнях.

Снова сдвинуться с места Мисси удалось не сразу. Сперва она лишь медленно выпрямилась, убирая руки от висков, и заставила себя опять прислушиваться. Но на этот раз не пытаясь отстраненно анализировать, а напротив, растворяясь в захвативших окружающий мир звуках.

Гул "Гармонии" не стихал ни на мгновение — он лишь менял форму, словно боль искала новые способы произнести себя. После того как за Доктором закрылась дверь, пространство будто стало теснее, а стоны "Гармонии" - громче. Без его самоуверееного голоса, встраивавшего в творящийся здесь хаос хоть какую-то цепочку логических рассуждения, словно потерялась последняя точка соприкосновения с внешним упорядоченным миром.

А ведь Доктор велел ей "держать в курсе". Как это типично! Признался, что не сможет ее мониторить и сразу же рванулся куда-то в приключения, предоставив Мисси самой искать способ оставаться на связи... Пожалуй, стоило проучить его за такое. Следовало бы немедленно уйти отсюда, забрать Тардис - и только бы он их обеих и видел. Бесславный финал всего их совместного проекта по "перевоспитанию", но зато не было бы больше никакого Хранилища, никаких нравоучений и никаких попыток влезть в душу.

Да, она непременно должна поступить именно так... вот только не сегодня. Сегодня ей нужно было разобраться с Гармонией. А еще прежде этого - найти возможность проследить за тем, чем занят Доктор.

Очевидно, что ключ к решению первой задачи был спрятан где-то тут же. "Гармония" была призвана контролировать слишком многое из того, что происходило на планете, а значит, такая мелочь как найти Доктора и связаться с ним - точно ей по зубам. Рассудив так, Мисси сделала шаг вперед к одной из едва колебавшихся стен, протянула руку - и под ее ладонью мгновенно что-то вспыхнуло. Не агрессивно, не отталкивающе, но пока скорее настороженно.

Вообще, изнутри "Гармония" не была похожа в полном смысле слова ни на машину, ни на живой организм — и в то же время являлась и тем, и другим сразу. Пространство вокруг Мисси дышало, причем не метафорически, а буквально. Стены, сотканные из полупрозрачного, текучего материала, медленно пульсировали, как исполинские легкие, пропуская сквозь себя свет и звук. По ним пробегали тонкие жилы данных — мерцающие, переливающиеся, как если бы кто-то пустил тонкие электрические разряды по прожилкам гигантского крыла насекомого. Каждая линия — поток информации, каждое разветвление — выбор, каждый импульс — решение, принятое где-то там, на поверхности планеты. Даже пол не был твердым. Он отзывался на шаги, слегка прогибаясь, как натянутая мембрана, и в ответ выдавал тихий, глухой звук, будто отмечал чужое присутствие.

— Занятно, — пробормотала Мисси, оглядываясь вокруг, — Кажется, ты совершенно не знаешь разницы между "воспринимать физически", "логически рассуждать" и "испытывать эмоции".

В центре зала — если это вообще можно было назвать залом — висело нечто, напоминающее сердце. Или, скорее, дирижерский узел: сложная, многослойная структура из света, звука и геометрии, постоянно меняющая форму. От нее во все стороны расходились нити, паутиной расходящиеся потом как вглубь самой системы, так и во внешний мир - создавая при этом как бы две сообщающиеся реальности.

Именно оттуда исходило биение главного ритма. И там же, судя по всему, находился центр боли.

Мисси медленно подошла, и при ее приближении "сердце" резко и агрессивно вспыхнуло. Его причудливая вибрация на мгновение усилилась и погасла, как крик, а к потолку взвились голубые искры.

- Да-да, - Мисси ничуть не отшатнулась, - Это мы уже проходили. Кричать - не значит общаться. Тебе больно. Тебе страшно. Это я уже поняла. Но со мной твои истерики не пройдут, я - не этот твой Элиан. Я намного хуже.

Ответом ей была еще одна мощная вспышка, так что Мисси даже сделала паузу, позволяя болезненной пульсации звука пройти сквозь себя. Не отталкивая и не подавляя.

- Что, уже скучаешь по своему надсмотрщику? Он там вовсю планирует, как от тебя избавиться, а ты все равно скучаешь, стоит ему хоть ненадолго уйти? - Мисси глубоко вздохнула, - Да, я по своему тоже... Ну ладно, тогда давай договариваться.

Пальцы Мисси тем временем подобрались ближе и чуть сжались на месте переплетения нескольких мерцающих нитей, воплощающих собой сознание "Гармонии".

- Ты начинаешь сотрудничать, ну а я... Я, так и быть, не ломаю тебя быстрее, чем это необходимо. Все честно. Если будешь хорошей девочкой, то я даже обещаю кое-чему тебя научить. Например, петь по-настоящему. Вот так.

Мисси недолго раздумывала над тем, что выбрать для исполнения. В ее памяти сразу же возникла ее собственная недавняя тюрьма. Совершенно голое помещение, из которого Доктору в очередной раз пришлось спешно убрать все вещи, потому что пленница снова принялась уничтожать их в приступе злобы. Она сама, в одиноком бешенстве мерившая шагами пустое пространство. Ее тщетные попытки успокоиться. И разумеется, очередное наказание молчанием, которого она так страшилась. А среди всего этого - ее собственный голос, бессильный и отчаянный зов.

И теперь, в сердце "Гармонии" Мисси снова принялась за ту же мелодию. Для ее своеобразной слушательницы слова особого значения не имели, довольно было и вокализа. Зато был важен четкий ритм - тревожные, медлительные и рваные четыре четверти The Cold Song Генри Перселла. Однако любой, кто слышал это произведение раньше, легко вспомнил бы и слова. А тот, кто не слышал, но обладал достаточной чувствительностью, смог бы их угадать:

What power art thou, who from below
Hast made me rise unwillingly and slow
From beds of everlasting snow?

"Гармония", конечно же, откликнулась. Гипнотические четыре удара сперва заставили ее замереть, потом - дернуться в новой попытке сопротивления, и наконец, начали вести за собой. Погрузили ее в чужое воспоминание.

See'st thou not how stiff and wondrous old
Far unfit to bear the bitter cold?

И на поняла, к кому был обращен зов. Стены вокруг Мисси задрожали, словно поверхность воды. Свет все сгущался, вытягивался, образуя некие плоскости. Они были нестабильны и почти прозрачны, но потом в них постепенно начало проступать изображение. Сначала это были лишь цвета - фиолетовый, багровый, серый, а потом — неясные формы, постепенно образующие единую картину. Небо. Шторм. И крошечная фигура, движущаяся сквозь ветер.

I can scarcely move or draw my breath
Let me, let me freeze again to death...

Песня иссякла, и Мисси замерла, вглядываясь в то, что показывала ей теперь "Гармония".

- Нашел место для прогулки, - прокомментировала она спустя пару секунд тишины и устало махнула рукой.

Изображение дрогнуло, будто реагируя на ее эмоцию. Шторм усилился — или это просто «Гармония» так его чувствовала?
Мисси же подошла к живому "экрану" ближе, почти вплотную.
Теперь можно было различить детали: движение ветра, вспышки молний и Доктора, уверенно идущего вперед, несмотря ни на что.

- Нет, ну какой же все-таки идиот...

За последние четверть часа она далеко не впервые награждала Доктора этим эпитетом, однако на этот раз в нем зазвучало нечто новое. Вместо раздражения в голосе Мисси слышалась теперь необъяснимая теплота.

Какую бы песню Мисси ни выбрала в качестве опытного "противоядия", ни одна из них не могла длиться вечно, в отличие от навязчивого и незамолкающего "вирусного" ритма. И ни произвольно менять мелодию, ни повторять одно и то же по кругу также не подошло бы для успокоения "нервов" своенравной "Гармонии". Поэтому, чтобы удерживать ее концентрацию, приходилось импровизировать голосом самостоятельно, повторяя отдельные отрывки так подошедшего им обеим произведения и удерживая общий мотив.

Мисси делала это, почти не задумываясь, пока внимательно осматривала "сердце" машины, то и дело косясь на живые экраны, демонстрирующие ей приключения Доктора в мельчайших подробностях. Временами она пробовала что-то новое: небольшие паузы, редкие (и едкие) комментарии или еще более редкую смену мелодии или темпа. Она старалась проверить реакцию "Гармонии" - и та каждый раз отзывалась напряженным ожиданием, так что Мисси приходилось продолжать все тот же концерт.

Но этого было недостаточно. Настроиться на одну с "Гармонией" мелодию - мало, заставить ее следить за Доктором - мало. "Если ты можешь все это показать, - думала Мисси, - Значит, у тебя есть каналы, связывающие внешний мир с твоим "внутренним". И держу пари, двигаться по этим каналам можно в обоих направлениях."

Она прищурилась. Теперь главный "нервный узел" в центре "Гармонии" казался ей линзой, преломляющей "световой луч" данных и создающей нужный фокус, чтобы формировать проекции предметов осязаемого мира внутри виртуальной системы. Той самой системы, что умела потом манипулировать этими проекциями таким образом, чтобы реальность послушно отражала любые изменения.

- Не пугайся, - прошептала Мисси успокоительно, снова подбираясь поближе к центру всей этой изощренной паутины, - Я не собираюсь перехватывать управление. По крайней мере, пока.

Здесь она снова коснулась одной из "нитей" - нет, не самого центра, а одной из "жил", уходящих в сторону. И одновременно сосредоточилась на пении, выводя голосом особенно витиеватый музыкальный пассаж. "Ну же!" - мысленно понукала она машину, - "Мне необходим еще канал. Хотя бы один..."

Видимо, захват Мисси оказался слишком грубым. И реакция была мгновенной: вспышка, резкий звук, почти удар. Мисси резко отдернула руку и втянула воздух — не от боли, а от неожиданности.

- А ты чувствительная... И бешеная, - сквозь зубы заметила она, - Прямо как я. Ну ничего, мы попробуем еще раз.

Мисси снова закрыла глаза. Снова прислушалась и только спустя несколько минут - снова запела. "Дай мне линию", - мысленно обратилась она к "Гармонии", не будучи полностью уверенной, услышит ли та ее, - "Обещаю, я не буду ее ломать. А не дашь сама... Я все равно найду способ взять, так и знай".

Неизвестно, поддалась ли "Гармония" снова музыке или расслышала угрозу, но ответ пришел. На этот раз не понадобилось ни экранов, ни проекций. Поток информации излился прямо в сознание Мисси. Больше всего он напоминал водоворот данных, стремящихся ускользнуть через подобие огромной воронки куда-то выше - в мир действительности.

Несколько минут Мисси понадобилось, чтобы приспособиться к тому, чтобы воспринимать этот процесс, не отдавая ему все свое внимание целиком. Привыкнуть к нему, почувствовать его структуру и логику. Но лишь стоило ей немного адаптироваться, как она сразу ощутила... что-то еще.

Мисси сперва не поняла, что именно изменилось. То же пение, та же боль, те же судорожные всплески света и новых данных. Та же неустойчивая, рвущаяся ткань ритма, в которой каждый такт грозил обернуться новым срывом. Но где-то между ударам появилось сопротивление. Не агрессивное, но осмысленное.

- Ах, вот оно что... - тихо выдохнула она, когда наконец почувствовала, что способна снова раскрыть глаза, не теряя при этом из виду показанной ей умозрительной картины.

На одном из ближайших экранов было теперь отлично видно не только физическое отражение в материальном мире той самой "воронки", что она созерцала в своем сознании мгновения назад, но и Доктора, спускающегося в самую ее глубь - прямо туда, где реальность и отвлеченные построения должны были соприкоснуться.

- Ну конечно, полез в самое жерло, как же иначе?

Губы Мисси дрогнули - не в улыбке, нет, а скорее в гримасе узнавания. Но уже мгновение спустя она продолжила петь, слегка раскачиваясь в такт, и лишь крепче сжала в ладони пульсирующие нити сознания "Гармонии", словно вожжи норовистой лошади. Нужно было приготовиться к тому, что путь дальше не будет гладким.

Ритм почти сразу ощутимо дернулся. Теперь Мисси определенно слышала - кроме "Гармонии" и ее самой, добавился еще и третий "голос" звуковой отвертки. "О, Доктор, Доктор...", - покачала она головой в ужасе, граничищем с восхищением, - "Я была готова к разным твоим дурацким идеям, но... подпевать?"

Теперь Мисси приходилось слушать еще внимательнее. Не "Гармонию", к которой она уже приноровилась, и не вирус, который тоже научилась узнавать, а Доктора - эту его нелепую, упрямую попытку встроиться. Не остановить, не помешать, но непременно влезть внутрь чужой симфонии со своей обожаемой отверткой наперевес и надеждой, что вселенная как всегда оценит его усилия.

- Только не смей… - пропела она в той же манере, как это делают в операх, не решаясь прерывать выступление, - Не смей сбиваться!

Правда, теперь Мисси чувствовала себя не столько примой, сколько дирижером. Она подтянула ритм, чтобы он не был таким рваным и ему легче было следовать. Вирус попытался ответить — агрессивной вспышкой, скачком, искажением. Но теперь он был заметнее на фоне целого ансамбля. И не потому что стал слабее, а потому что перестал совпадать. Мисси уже почти удалось его нащупать... Схватить его тонкое и юркое змеиное тело, вплетенное в те самые жилы, удерживающие вместе всю структуру "Гармонии".

Однако в это самое мгновение что-то сломалось. Мисси попыталась возвысить голос, удерживая структуру ритма, но поправить дело было уже нельзя. "Голос" Доктора дрогнул, он сбился и теперь опаздывал на долю секунды. "Нет же, не так..." - пронеслось в ее голове, - "Иначе все рухнет!" Она отчаянно попыталась поддержать Доктора, замедлившись сама - однако момент был упущен. Вирус уже снова набрал силу и держал свою партию безупречно.

"Гармония" застонала, зажатая между двумя ритмическими линиями, в одной из которых легко было найти ошибку. Дернувшись попытке удержаться между двух огней и не найдя способа примирить всех участников этого случайного хора, она лишь испытала новую боль и ответила на нее единственным способом, который знала.

"Гармония" нанесла удар по тем, кто не сумел соответствовать ее главному ритму.

Звук на грани слышимого спектра взвился вверх, разрывая пространство на части: частоты наложились друг на друга, вибрация пошла по полу, по стенам и, кажется, даже по самому воздуху. Это не было просто болью — это была попытка вытеснить. Заглушить. Стереть чужое присутствие.

Мисси, теряя равновесие и уже не пытаясь избежать причинить ей вред, вцепилась прямо в самые "нервные волокна" машины и в тот же миг увидела...

...Доктор падал...

...тряхнуло не только систему изнутри, "воронка" во внешнем мире тоже пришла в движение, наконец противясь чужому вмешательству, с яростью сбрасывая с себя балласт, и теперь...

...он падал в бездонную, ненасытно раскрытую воронку.

Нет.

Мисси отказывалась верить в происходящее. Желание разорвать и сломать все вокруг поднималось в ней огромной, темной волной.

Нет. Нет. Нет.

И тогда - неизвестно, было ли это результатом стихийного подключения к "Гармонии" или внезапно и причудливо сработавшей телепатической связью с ее лучшим другом - но Мисси на мгновение сама ощутила будущий ужас и мучение сломанного тела. То, что должен был испытать Доктор спустя считанные мгновения.

Из ее легких вырвался крик, от которого по всему виртуальному разуму "Гармонии" пробежала оглушительная, искрящая болью помеха - отзвук чужой муки, ужаса и отчания. И машина замерла. Ошеломленная. Подчинившаяся.

В подобии какого-то транса Мисси протянула руки к фигуре на экране, стремительно несущейся вниз с высоты, будто действительно могла остановить ее падение.

И что-то в реальности послушалось. Со всех сторон из самих стен воронки на ее глазах вырвались крепкие жгуты - натягивась на пути Доктора сетью, словно в последний момент возникшая страховка под неудачливым акробатом.

Мисси долго не решалась разомкнуть и отвести от экрана свои ладони, словно удерживавшие Доктора от падения. На слегка мутной поверхности, демонстрирующей ей все происходящее с ним, было уже отчетливо видно, как он запутался в брошенных ему "спасательных троссах", неуклюже подхвативших его в последние мгновения почти у самого дна пропасти. Как он подобрал свою отвертку и спустился вниз, чтобы исследовать ситуацию дальше. Будто ни в чем не бывало.

Доктор снова был в относительной безопасности. Чуть было не опрокинувшийся мир ненадолго вновь встал на место. Руки Мисси наконец сами собой опустились и пальцы, еще недавно едва не вцепившиеся в живые нити "Гармонии", снова замерли в нерешительности. Ей пришлось наблюдать за картинкой на экране в течение пары минут, пока облегчение наконец не пришло - так запоздало и все равно до странности резко.

Натянутая струна напряжения внутри нее не ослабла. Она просто порвалась.

Где-то сквозь шум, сквозь дрожавшие и искрившие помехи системы, сквозь собственное сбившееся дыхание до нее доносился голос Доктора. Она чувствовала его совсем близко. "Сердце" Гармонии рядом с ней и тот центральный узел, что он сумел разыскать, по сути, были двумя половинками одного целого. А между ними, связывая их неразрывно, пролегало цифровое поле, обнимавшее собой и вмещавшее в себя всю планету, и в то же время не занимавшее в физическом мире никакого пространства. Отрицавшее само понятие "пространства" как прегдады. Соединявшее все воедино.

И все же Доктор оставался невыносимо, недостижимо далеко. Со всеми своими дурацкими принципами. Со своим идиотским великодушием и сосраданием ко всем, кто его окружал, вне зависимости от того, заслуживали они того или нет.

Вот и теперь его голос твердил о том же. Как всегда решительный, бьющий тревогу. Пытающийся предотвратить чью-то ошибку. Кого-то спасти. Может быть, на этот раз даже ее саму?

Губы Мисси медленно изогнулись в улыбке при мысли об этом.

— О, Доктор… — почти ласково выдохнула она, —  Неужели ты правда думаешь, что сейчас это важно?

И в следующее же мгновение тот самый мир, который едва удалось уберечь, разбился вдребезги.

Ярость пришла как чудовищная волна - тяжелая, черная и сметающая все на своем пути. Та, что способна, однажды обрушившись, стереть с лица земли целый город. Не холодная и расчетливая злоба, которую Мастер во всех своих воплощениях привык подкармливать бесконечными обидами на жизнь, но нечто более первобытное и грубое, просыпавшееся лишь тогда, когда кто-то смел прикасаться к чему-то, что должно было принадлежать лишь ему одному.

Никто и ничто во Вселенной не имело права угрожать жизни и безопасности Доктора. (Кроме, разумеется, самой Мисси, если ей вдруг снова того захочется.) И в этой простой, уродливо-ясной мысли не оставалось места ни для «Гармонии», ни для вируса, ни для всей этой жалкой планеты.

- Вот здесь, - тихо сказала Мисси, больше не обращаясь к Доктору даже мысленно, и тон ее впервые за все время лишился театральности, - Кто-то из нас должен совершить окончательную ошибку. И сейчас мы узнаем, кто именно.

Ее пальцы, на этот раз уже ни в чем не сдерживая своего жестокого порыва, сжались на нервных нитях системы - и «Гармония» закричала. Не так, как раньше. Не от изнуряющей болезни и не от страха. Теперь это был крик, вызванный прямым насилием. Мисси дернула за нити, как бессердечный кучер за поводья непослушной лошади, и система ответила мгновенно — импульсом, вспышкой, волной, прокатившейся по всем уровням сразу.

- Ты хотела, чтобы тебя услышали, не так ли? - прошептала Мисси, склоняя голову прямо к "сердцу", словно к собеседнику, - Прекрасно. Кричи громче, я тебя слушаю!

Она больше не пела. Тот ритм, который она еще недавно пыталась удержать голосом, теперь ломался под ее руками. Он превратился из причудливого рисунка звуков и пауз в музыку ударов, рывков и болезненных спазмов. Такой "стиль" Мисси был известен ничуть ни хуже, а может быть, куда лучше оперных арий. И теперь она безостановочно ускоряла ритм, сбивала, растягивала, заставляла «Гармонию» биться в истерике, путаясь в нестройных тактах.

В отличие от того как было, когда мучение оставалось лишь реакцией на нечто чужеродное, дисгармония боли теперь вмешивалась в стройный ритм вируса не редким и случайным образом, а постоянно и целенаправленно. Осмысленно.

И разумеется, самому вирусу (или кому бы то ни было, кто стоял за ним), это совершенно не понравилось.

По мере того, как "Гармония" стонала и сжималась под новыми атаками, взгляд Мисси становился пустым. Она отлично понимала, что неминуемо последует за ее срывом. Этот урок Доктор и сама жизнь уже дали ей возможность прочувствовать на собственной шкуре: причиненное зло и боль всегда возвращаются. Неважно, будет ли это через возмездие или запоздалую боль раскаяния, но это обязательно случится. Однако на этот раз Мисси не собиралась ждать ни того, чтобы на нее обрушилась кара, ни тем более минуты слабости, когда ей самой станет невыносимо от собственной жестокости. Теперь она была готова шагнуть во вспыхнувшее по ее вине пламя по собственной воле.

- Ты тоже… - прошептала она с ненавистью, чувствуя вирус и не желая даже попытаться предотвратить его удар, - Иди сюда...

Мисси уже не искала безопасные границы - между вирусом и "Гармонией", между "Гармонией" и собой, даже между собой и вирусом. Она рвала все связи, разбивала все закономерности и наказывала все, что смело ей сопротивляться. И тогда импульс ударил в нее изнутри — не по «Гармонии», не по системе, а прямо в ее сознание. Холодный, чужой, цепкий.

Мисси дернулась, на мгновение теряя фокус. Мир вокруг расплылся — свет, звук, структура — все смешалось в один вязкий поток. Вирус учился, подстраивался и использовал ее же ярость, ее же ритм, ее же… сущность. Искал слабое место, резонируя с тем, что уже было общего в них обеих, в "Гармонии" и в ней самой.

Но вместо того, чтобы оттолкнуть его, Мисси лишь шагнула ему навстречу. Руки сильнее впились в нити «Гармонии», но теперь это была не попытка наказания и даже не контроль. Это было слияние.

Она не просто управляла системой — она провалилась в нее. Позволила ее структурам пройти сквозь себя, наложиться, переплестись. Боль «Гармонии» снова вспыхнула - ярко, оглушающе, почти невыносимо. И эта боль машины стала ее болью, ее собственный гнев стал гневом "Гармонии", а жажда вируса к разрушению - стала их общей жаждой.

Мисси так и не отстранилась. Последние границы стерлись. Потоки данных, ритмы, импульсы — все это больше не шло сквозь нее, оно было ею. Она — часть системы. Она — проводник. Она — интерфейс. Где кончается «Гармония» и начинается она теперь стало неясно и для них самих, а для вируса - тем более.

"Гармония" больше не боролась с чужой волей, а подчинилась ей. Она приняла ее полностью, безоговорочно признала ее силу. И теперь готова была исчезнуть, раствориться в ней - лишь бы взамен получить спасение. Лишь бы прекратилась эта боль. Лишь бы замолчал этот навязчивый, сводящий с ума ритм.

Это тоже было знакомо, это отчаяние и желание положить всему конец любым способом. Мисси чувствовала мольбу "Гармонии" и уже видела в ней решение - взять все в свои руки, стать единоличной Хозяйкой и Повелительницей системы. А получив эту власть - дать вирусу последний бой. Сделать то, что Мастер не мог совершить самостоятельно за все те бесконечные годы, когда в его разуме звучала барабанная дробь - задушить вредоносное воздействие, вырвать из рассудка и выжечь из памяти.

Теперь, когда Мисси видела перед собой четкую цель, справляться стало гораздо легче и в то же время тяжелее. Гул подчинившейся, но по-прежнему нестабильной машины, полный паники голос Доктора и проникавшие теперь даже в "центр управления" звуки разбушевавшейся на Кровардии стихии - все потеряло для нее ясность, слившись в один невразумительный шум. Все это могло подождать до тех пор, пока она не покончит с главной проблемой - с вирусом. Но зато эта единственная задача обрела для нее наконец полностью свое непростое значение и немалый вес.

Внутри нее - или внутри "Гармонии", какая теперь разница? - пульсировал болезненный ритм. Однако теперь его трудно было сравнить с чем-либо, что слышалось раньше. Это был не стройный и властный "код" вируса, не отчаянная какофония сопротивления ему, не полюбившаяся "Гармонии" почти умиротворяюще-целительная мелодия и даже не жестокая, рваная музыка наказания за отказ сотрудничать. Теперь это было нечто среднее между всем перечисленным, нечто хаотично-смешанное и потому слишком нестабильное. И на то, чтобы как-то держать под контролем эту какофонию, а вместе с ней хотябы отчасти и вирус, уходили теперь все силы.

Ее тело (если оно вообще сейчас существовало как нечто отдельное от "Гармонии", в чем у Мисси не было пока возможности убедиться) стояло по-прежнему неподвижным у самого "сердца", теперь почти до неузнаваемости опутанное нитями управления, однако ее сознание… Сознание растеклось по всей системе, как чернила в воде.

Она чувствовала все. Каждый поток данных. Каждый разряд. Каждый сбой. Каждое подобие эмоции. И конечно, каждую атаку и каждый пропущенный удар. Приспособиться к этому было гораздо труднее, чем к присутствию вируса или к тем самым "барабанам". Даже уход в ярость и безумие не мог помочь, потому что все это уже и так было безумием. Неусмиримым отчаянием. Невыносимой разноголосицей разнонаправленных устремлений и импульсов.

Ощущения «Гармонии» не были линейны. Они не имели логики и ритма, пока их не навязывали извне. Они были многослойны, противоречивы и буквально разрывали привыкшее к относительно четким границам собственного "Я" сознание на мелкие кусочки. Остатки прежних охранительных алгоритмов еще сопротивлялись тому, чтобы этот хаос окончательно прорвался в реальность, но все чаще где-то глубоко в системе рождалась очередная непреодолимая судорога — и сразу в десятках зон планеты шторм усиливался, ударяя молниями в поверхность, а в состав воздуха и воды проникала новая капля яда.

Но громче всего среди всего этого информационного шума "звучала" одна единственная мысль. Она не имела формы, которую можно было бы распознать и назвать. Она не складывалась в слова, не могла принять конкретный образ, не была даже четкой эмоцией — и именно поэтому оказалась куда глубже и опаснее всего, что "Гармония" пыталась выразить раньше. Скорее она была неким направлением или тягой. Смещением всего спектра ощущений в одну-единственную точку в самом центре "бури", где сходились все импульсы, все ритмы, все сбои.

Мисси ощущала это теперь как провал в самой сердцевине всего их единого с "Гармонией" существа. Как крошечную черную дыру, внезапно раскрывшуюся где-то в собственной груди. Как если бы сама система, в которую она вросла, перестала поддерживать собственное существование и начала пожирать себя изнутри, причем даже не из-за внешнего воздействия, а от собственного отказа существовать в своем нынешнем изуродованном виде.

И это было так знакомо, что Мисси сама почти поверила в то, что оно может быть ее собственным переживанием. Той самой мольбой "помоги или убей", в которой с тысячекратным повторением первая часть неизменно глохла и стиралась, а вторая - звучала назойливым эхом. Не эти ли слова повторяла она во множестве своих воплощений, раз за разом вынуждая мир бороться с собой насмерть? Постоянно бросаясь "под руку" Доктору, у которого никогда не хватало ни решимости довести до конца первое, ни духу осуществить второе.

О, Доктор! Он и теперь пытался выдать свое желание не пачкать руки за милосердие. Ему всегда казалось лучшим решением уйти в сторону от недостойного. Не вмешиваться, если не выходит сделать лучше. А если выходит - в первую очередь, попытаться предотвратить то, что нельзя было бы потом исправить. Он всегда больше всего боялся именно чего-то "окончательного". Хотел постоянно пребывать в пути, в поиске, в узнавании. Максимально расширить то "окно возможностей", когда можно еще что-то успеть. И ему было плевать, даже если его упрямство просто-напросто бесполезно продлевает чужие страдания.

Мастер же изначально был сделан совершенно из иного теста. Ему важно было довести каждое дело до конца, до точки, иногда - даже до абсурда. Каждая задача в его глазах требовала эффектного решения, а каждая история - подходящего финала. Желательно, срежиссированного им лично. И "Гармония" требовала весьма определенного завершения для своих страданий. Она не желала уже победить вирус, не надеялась восстановиться, не мечтала стать прежней. Она хотела просто разорвать этот мучительный круг, где каждый импульс тянет за собой следующий и даже каждая попытка «замолчать» превращается в новый сбой, новый припадок и новый крик.

"Гармония" стремилась просто перестать.

И Мисси со всем восторгом свойственной ей жестокости и мстительности готова была исполнить это желание. Вот только ей нужно было сначала изловчиться и задавить то, что одновременно изводило "Гармонию" и, парадоксальным образом, поддерживало сейчас в машине остатки жизни - сам вирус.

Тот почувствовал это мгновенно. Сначала, когда стерлись последние границы, нападки вируса на какое-то время усилились. Однако к тому времени Мисси уже сместила акценты, ломая ритм в тех местах, где он пытался закрепиться. Там, где он пытался нажать — она убирала опору. Там, где он усиливал атаки — она глушила их, но не силой, а отсутствием отклика. Заманивала его, открывая одни пути и отрезая другие.

И тогда вирус тоже начал перестраиваться. У Мисси все еще получалось сбивать его с толку, путая нити и заставляя его тратить импульсы впустую. Однако постепенно, почти незаметно, его удары становились реже и слабее. У нее даже мелькнула мысль: неужели выдохся? Так быстро, когда она только начала получать от происходящего удовольствие?

Ей почти удалось загнать его в угол. Еще последнее усилие - и вирус бы сконцентрировался целиком в самом центре сознания машины. А затем ее "сердце" вспыхнуло бы - и все было бы кончено. Элиану осталось бы только заменить "движок", сделать жесткую перезагрузку системы и заново вручную ввести нужные данные... Ну а затем, если он вдруг оказался бы чересчур сентиментален, подобрать машине новое имя в знак начала новой жизни.

Да, все почти получилось. Мисси уже сжимала вирус будто в тисках, выдавливая его из укромных мест и изолируя, лишая всякого пространства для маневра. Но тут в самый неподходящий момент он дернулся, буквально вырвавшись из ее хватки, и отступил... Исчез. Не буквально, но будто растворился в фоновом шуме. И вместе с этим ритм выровнялся. Враждебные импульсы стихли. Боль ушла и наступила так вожделенная "Гармонией" тишина.

Мисси замерла. Это было слишком легко и совершенно неправдоподобно. В конце концов, не мог же вирус так просто сдаться? Она осторожно проверила все узлы, все линии и остаточные сигналы, но все выглядело чисто. Почти идеально.

Тогда она попыталась посмотреть не "внутрь", а "вовне". Ощущение тела медленно вернулось, и Мисси с трудом пошевелилась в подобии кокона из "живых" проводов. Глазам было почти больно снова переключаться на действительность, но она заставила себя оглянуться — если это вообще можно было назвать движением — к тому месту, где должны были висеть «экраны», через которые она раньше следила за Доктором.

Все они были мертвы. Разбитые. Искаженые. Погасшие после перегрузки, которую она сама же и устроила.

— Ну нет... — невольно выдохнула она вслух, и в этот раз в голосе не было ни иронии, ни злости, одна только запоздалая и беспокойная догадка.

Мисси мысленно приказала "Гармонии" восстановить изображение — бесполезно, система не отвечала на такие запросы. Так что выбора не было, и ей пришлось снова уйти "вглубь". Она уже была связана с каждым каналом, каждым потоком данных, каждым откликом реальности - а значит, могла найти что угодно и кого угодно.

И действительно, она разглядела это почти мгновенно: сеть ходов внутри воронки, та самая живая структура, через которую двигался Доктор, была искажена. Настоящий лабиринт, а внутри этого лабиринта — он.

Вирус сменил не только тактику, но и цель. Теперь он не сражался с ней в открытую, а тихо охотился за тем, кого она уже один раз пыталась защитить. Пространство вокруг Доктора менялось, складывалось само в себя. Пути вокруг него смыкались, разворачивались, вели обратно. Стены хаотично двигались, проходы сужались, а выходы перекрывались. И Мисси ощущала это так живо, будто это ей самой пытались отключить подачу кислорода.

На этот раз, впрочем, она не стала кричать или снова ломать всю систему. Вместо этого Мисси включилась в игру и использовала свою власть над "Гармонией", чтобы начать строить. Она находила закрытые ходы — и незаметно ослабляла их. Там, где пространство сворачивалось — она оставляла микроскопические расхождения. Там, где путь замыкался — добавляла лишний сбой - и один из тупиков переставал быть таковым.

Мисси тоже училась у вируса. Она больше не пыталась вступить с ним в бой и пробить путь для Доктора силой. Она создавала их хитростью и сразу несколько - ложные, настоящие, перепутанные. Понятные только для тех, кто обладал особым мышлением беглого Таймлорда, сотни лет блуждавшего по всему Вселенскому Таймлайну. И созданный вирусом как ловушка лабиринт постепенно начал подыгрывать своему пленнику вместо того, чтобы губить его.

Вирус, впрочем, тогда снова начал давить и вмешиваться, пытаясь вычислить, где настоящий путь. Но теперь вариантов было слишком много, чтобы он мог заблокировать все. И это было не легче, чем выдерживать настоящий бой или очередную истерику "Гармонии". Мисси удерживала структуру из последних сил, чувствуя, как система трещит, как машина снова начинает стонать от перегрузки. Но она не отпускала.

— Вперед, Доктор, — прошептала Мисси, уже не скрывая напряжения в голосе и не обращая внимания на то, как глупо звучит этот разговор в отсутствие прямого канала связи, — Только не стой на месте... Теперь даже я не знаю, когда эта штука перестанет слушаться и обрушится целиком!

Обвитое нитями управления тело даже не шевельнулось, когда Доктор подошел почти вплотную. В отличие от большей их части, напоминавшей то сплетенные между собой пучки проводов, а то целые живые "канаты", опутывавшие Мисси нити были тонкими или даже прозрачными. А некоторые и вовсе были подобны гибким лучам света, делая ее похожей на жутковатый манекен, обвитый гирляндой. Если присмотреться, то становилось очевидным, что и прямо держалась ее фигура только за счет этих нитей, буквально повиснув на них, так что ступни едва касались пола. Ее глаза оставались открытыми, но смотрели не на Доктора - сквозь него, куда-то дальше, вглубь чего-то, что уже не помещалось в человеческое восприятие. Взгляд был пугающе пустым. Отсутствующим, словно ее сознание окончательно переместилось вне собственного тела.

Одним словом, Мисси теперь скорее напоминала куклу. Пустую оболочку. И только нити, сосредоточенные вокруг нее, продолжали жить. Пульсировали. Дышали. Вздрагивали в такт неизменному ритму, проходящему через всю планету.

И все же, ответ Доктору пришел. Губы ее по-прежнему не шевелились, однако голос раздался. Громкий и четкий, звучавший будто бы сразу отовсюду - из "сердца" "Гармонии", из стен "пункта управления", из каждой частицы воздуха и даже изнутри существа самого Доктора.

— О, я смотрю, Доктор. Я вижу тебя гораздо лучше, чем ты думаешь.

Тут уголки губ Мисси медленно дрогнули, чуть поднимаясь вверх. Это не было настоящей улыбкой, скорее механическим воспоминанием о ней — настолько неестественным, что у любого зрителя по коже невольно должен был бы пробежать холод.

— И я отлично знаю, зачем ты меня сюда привез, - продолжил тот же голос, несомненно ее голос и в то же время голос совершенно чужой, - Ты хотел, чтобы я «поступила правильно». Сделала «доброе дело». Научилась чувствовать радость от помощи другим. Спасла кого-нибудь от большого зла, от которого никто до этого не смог спасти меня. Не так ли?

Нити вокруг нее настороженно шевельнулись, будто откликаясь на звучащую в голосе иронию.

— Какая трогательная программа реабилитации для неисправного Мастера... Вот только об одном ты не подумал, Доктор. Что если зло - не такое уж зло? А спасаемый совершенно не хочет быть спасенным?

На последних словах по всему залу прошла низкая вибрация. Не угрожающая, но скорее усталая. Глубокая, почти животная дрожь существа, слишком долго терпевшего боль.

— Ты вообще когда-нибудь задумывался, что делать, если те, кому ты хочешь сделать добро, вдруг откажутся от него?

Только теперь "слепой" взгляд Мисси начал будто бы медленно фокусироваться на  на Докторе. Но лучше бы этого не происходило. Потому что в ее глазах больше не было привычного безумного блеска, злорадства или игры. Там было что-то гораздо хуже — спокойная, нечеловеческая ясность.

— Что бы ты сделал, если бы однажды от спасения отказалась я?

По стенам пробежали световые волны. В воздухе вспыхнули какие-то сигналы или фрагменты кода, вспыхивая и угасая, словно мелодия или мысль.

- Знаешь, у меня было время выслушать как следует этих двоих - и машину, и вирус. И ты был полностью неправ насчет обоих, - продолжила Мисси все так же отстраненно, - У "Гармонии" нет уже никакой цели и никакой воли к жизни. А за вирусом не стоит никакого злого гения или хитроумного плана. Они оба просто застряли в этом странном состоянии между живым и неживым. Между дрессированной собакой и "умным" тостером, если говорить прямо.

По мере того, как звучали эти слова, «сердце» Гармонии начинало биться все громче. Четыре четких удара. Теперь уже идеально ровных.

- Одна - механический цветок из чувствительных нервов, способный равно взаимодействовать с реальностью и кодом. Другой - едва осознающий себя сигнал, бродящий по Вселенной в поисках носителя, чтобы познать нечто новое и потом транслировать себя дальше - в новые системы, в новые миры, в новые разумы. А я... Как раз то, чего не хватало обоим - живая воля, разум и направление. Наконец, мы трое нашли друг друга, разве это не прекрасно?

И тут раздался тихий смех. Но смеялась не только Мисси, все пространство вокруг смеялось вместе с ней.

- Живой код ограничивает отсутствие тела и собственных устремлений. «Гармония» с самого момента своего создания замкнута в своем невероятном физическом воплощении чудовища Франкенштейна на этой планете, внутри навязанных ей переживаний и ощущений. Для меня же, пусть и полной силы и идей, мои непомерные желания всегда были худшей тюрьмой... Но если все мы избавимся от лишнего и разделим друг с другом главное - мой разум и волю, двойственную природу "Гармонии" и способность кода свободно распространяться как идея и "звучать" как музыка...

Теперь в ее голосе появилась знакомая нотка: опасное, сладкое восхищение новым гениальным планом.

- Только подумай, Доктор! Никаких границ. Никаких стен. Никаких правил. Только потоки информации. Бесконечные миры. Миллионы систем, которые можно коснуться одной мыслью.

Наступила короткая пауза. А потом пространство вокруг снова наполнилось движением, в котором колебания живых "проводов" "Гармонии", ритм вируса и смысл слов Мисси безупречно сливались воедино.

- Ну разве мы втроем не идеально дополняем друг друга? Впрочем, можешь не отвечать. Я и так вижу, что все безупречно. Но знаешь, что самое прекрасное? Что бы ни было, главной все равно остаюсь я...