Первое, что ощутила Сьюзан, когда очнулась в медблоке после своей последней битвы, это боль. Не резкая и мучительна, но какая-то утомительная и тяжелая, будто вместо покрывала кто-то положил на нее сверху стальную плиту.

Никакой плиты, конечно, не было. Было обезболивающее. Какие-то трубки и проводки, поддерживающие в ней слабое подобие жизни. Медперсонал из минбарцев и людей, толком ничего не сообщавший и вообще по большей части говоривший об Ивановой так, словно ее вовсе не было в комнате. Череда ее друзей, приходивших якобы «проведать», а на самом деле просто не решавшихся произнести слово «попрощаться». Фальшивые улыбки. Лживые подбадривания. Притворные попытки помочь.

Сьюзан сперва иногда им даже подыгрывала. Пару раз хотела было отшутиться в ответ, мол, еще ничего не кончено, а она лежит тут, как Ленин в Мавзолее... Но вовремя останавливалась, сомневаясь в достаточной осведомленности остальных по поводу истории далекого двадцатого века и забытой империи советов. В конце концов, шутки — это не ее конек. За шутками нужно было бы обратится к кому-нибудь вроде Маркуса...

Маркус. Он тоже был всегда неподалеку. Никого не спросив, он занял возле Ивановой место, куда больше подобавшее бы кому-то из близких. Брату, например, или хотя бы жениху. И это было очень в стиле Маркуса. Плевал он на все эти условности! Он никогда не вписывался ни в одну структуру, ни в одну схему, ни в один план. И в то же время постоянно умудрялся оказаться рядом в непонятной роли то ли помощника, то ли переводчика, то ли второго пилота.

Именно это в нем больше всего бесило Сьюзан, не терпевшую ни в чем беспорядка. Эта вечная неопределенность его положения. Эти двусмысленности. Разговоры на тонкой границе шутовства и серьезности. Комплименты, к которым она не знала, как относиться. Завуалированные признания, которые он всегда оставлял ей повод проигнорировать или понять иначе. Их едва-едва формировавшиеся наполовину служебные и наполовину приятельские отношения, которым и в минбарском, наверное, нельзя было бы отыскать подходящее название, не то что в английском. Его невыносимая привычка бесстыдно совать нос в ее дела и каждый раз находить этому благопристойное оправдание...

Как ни странно, впрочем, за последнее она теперь была ему даже благодарна. Все на Станции знали, что ничего, кроме упрямых и односторонних ухаживаний, Коула с Ивановой никогда не связывало. И вместе с тем именно благодаря уникальному положению Маркуса вне любых условностей абсолютно все беспрекословно приняли его новую роль в ее больничной палате. Все, даже сама Сьюзан. Она и не думала сопротивляться, когда Маркус давал указания принести ей второе одеяло. Не сомневалась в том, что именно благодаря ему ее постель приняла горизонтальное положение вместо того, что предпочли бы ее минбарские лекари. И чувствовала невероятное облегчение, когда каждый раз в момент жажды он, чувствуя это без малейшей просьбы, подносил к ее иссохшим губам смоченный водою платок.

Пить врачи запрещали. Они вообще говорили в основном лишь на языке запретов, капельниц и редкой безобидной лжи. Сьюзан им не возражала. Она не настаивала, чтобы ей говорили правду. Зачем? Правда была некрасива как серо-коричневые больничные стены. Тошнотворна как постоянный привкус крови во рту. Неотвратима как смерть.

Собственно, смерть медленно и становилась единственной правдой. Она тоже будто бы пристроилась где-то неподалеку, наблюдая за Сьюзан. Незаметно подходила все ближе, отвоевывая своим холодом пространство комнаты. И это, надо признать, было даже не так уж плохо. Чем больше смерть приближалась, тем тише становилась боль. Ее пульсация начинала казаться почти утешительной. Убаюкивающей.

Сьюзан часто то приходила в себя, то погружалась в подобие сна. Вернее, сперва промежутки бодрствования были реже и длиннее. Но чем дальше, тем чаще она просыпалась и тем мимолетнее было ее пребывание в сознании. Так что в какой-то момент Ивановой даже смутно подумалось, насколько сильно это напоминало последние минуты утопающего.

Только те, кто судит по глупым фильмам и книгам, считают, будто тонущие орут во все горло и бьют по воде руками. На самом деле, все происходит тихо. Какие уж тут крики, если только и занят тем, как бы вдохнуть поглубже? Утопающие, как правило, пытаются оттолкнуться, всплыть и набрать побольше воздуха. Некоторым это даже сперва удается. Но потом наступает ступор. Или паника. Человек все чаще уходит под воду. Правда, чаще и всплывает, но уже не успевает как следует глотнуть кислорода. И наконец, воздух кончается, а тело идет ко дну...

Да, она определенно тонула. И ни отличные навыки пловчихи со времен юности, ни врезавшиеся с тех пор в память тренировки добровольцев-спасателей, не могли помочь ей удержаться на поверхности ускользавшей реальности. Боли уже почти не было. Холода тоже. Сознание Сьюзан погружалось все глубже и глубже в небытие до тех пор пока она не услышала чуть различимое «Я люблю тебя». Тогда, вполне готовая предстать перед Создателем, она распахнула глаза и...

***

— ...пошли вон, я сказала! — хриплый крик вырвался у нее раньше, чем Сьюзан обернулась и увидела Стивена.

— Эй! — Франклин поднял руки вверх в жесте капитуляции, но голос его звучал твердо, — Полегче, Иванова! Ты распугала даже минбарцев. К тому же, я не помню, чтобы кто-то разрешал тебе подниматься с постели.

— Стивен... — она виновато всхлипнула, вытирая ладонью слезы и отлипнув наконец от прозрачного экрана, сквозь который наблюдала за Коулом последние пару часов, — Почему он не просыпается?

— Не знаю, — честно ответил тот, — Зато я знаю, что он жив и стабилен. Мы сделали все что могли. И под «мы» я подразумеваю в том числе тебя, Сьюзан.

— Но я ничего не сделала! Я просто... Я не могла даже пошевелиться!

— Ты позвала на помощь. Смогла закричать. Благодаря этому вас обоих успели отключить от машины. И Маркусу точно не поможет, если ты продолжишь себя изводить.

За спиною Франклина возникла робкая фигура медсестры. Кажется, именно на нее Сьюзан уже успела несколько раз наорать.

— Про... прости... те, — с трудом выдавила из себя Сьюзан, не до конца уверенная, к кому обращалась.

Медленно и с трудом она поднялась с пола. Ей было невыносимо стыдно за свою истерику. За то, что она выбежала из палаты босая, в одной больничной сорочке, под которой только теперь мучительно осознала отсутствие даже белья... Проклятье! Почти как в ее навязчивых кошмарах.

— Вы позволите? — отстранив с дороги Франклина, медсестра протянула Ивановой больничный халат и тапочки, — Я думаю, так вам будет гораздо комфортнее. Особенно когда ваш друг очнется и вы захотите с ним поговорить.

Слова благодарности предательски застряли в горле Сьюзан и вместо них снова вышел только один беспомощный всхлип. Но Кейтлин (так было написано на бейджике медсестры) не обиделась. Напротив, она терпеливо помогла ей одеться и проводила в палату Маркуса. Даже устроила, чтобы для Ивановой поставили туда стул.

— Почувствуете себя нехорошо, захотите есть или пить — нажимите на кнопку вызова. В остальном, теперь можете спокойно ждать сколько душе угодно.

Иванова кратко кивнула. Это был почти приказ, а исполнять приказы всегда было проще.

Сьюзан послушалась.

Она ждала.

Сьюзан так долго и напряженно, со всей остававшейся у нее мрачной решимостью вглядывалась в его неподвижное, будто бы лишившееся всякой жизни лицо, что когда Маркус наконец раскрыл глаза, она даже не сразу смогла это осознать.

О чем она думала, снова оказавшись так близко к нему? Сердилась, может быть? Пожалуй, нет. Первая неконтролируемая ярость вспыхнула и погасла довольно быстро, а принять на себя удар пришлось ни в чем не повинным медикам, вроде Кейтлин. Винила себя? Конечно. У кого в подобной ситуации не болела бы совесть? Но и такая боль ослабевает со временем, по мере того как возвращается радость собственной жизни. Волновалась? Разумеется. Все, кто знали Маркуса и стояли с ним на одной стороне, желали ему лишь добра. И все же, было сверх этого что-то еще. Что-то, что так трудно было выразить словами.

Разум Сьюзан очень долгое время отказывался принять происходящее. До ее чудесного исцеления все казалось ясным и правильным. Она — офицер, исполнявший свой долг. Она сражалась вместе со всеми, и им удалось «сделать» плохих парней. Пусть даже сама Иванова оказалась в числе тех, кто заплатил за это слишком большую цену. Так случается. Немного грустно, но ожидаемо. История, достойная того, чтобы ее потом рассказывать новобранцам. Понятная и в меру нравоучительная, даже немного вдохновляющая.

Вмешательство Коула спутало все. Словно брошенный в реку камень, что пустил рябь по воде и потревожил на дне ил и песок, его поступок взволновал без нужды гладь ее мыслей и замутнил течение событий. Иванова настолько примирилась со смертью, что теперь была буквально оглушена возвращением в действительность. Она чувствовала, будто застыла между двумя мирами: жизнью, которую уже успела отпустить, и смертью, страх окончательного соединения с которой стал лишь сильнее после того, как Сьюзан довелось заглянуть в омут небытия. Она ощущала себя призраком среди живых. Одинокой. Обессиленной. А на этом перепутье с ней рядом оказался лишь единственный человек — Маркус. Но увы, даже тот больше всего на свете желал оставить ее одну. Ускользнуть куда-то далеко, где его не достала бы ни ее неизбежная обида, ни благодарность тех, кому она была дорога.

И простить это Маркусу было гораздо сложнее, чем любую его прошлую наглость, любое непрошенное вмешательство и самовольство.

Но Коул все же пришел в себя. Услышав хриплый, но безусловно знакомый голос с привычной раздражающей интонацией, Сьюзан сперва лишь моргнула. Смысл слов доходил до нее медленно и плохо. Словно крики спасателей через толстый слой снега, под которым лавина похоронила чей-то дом.

— Очнулся! — тут она резко вздрогнула и, полностью проигнорировав как всегда неуместные шуточки Маркуса, схватилась за кнопку вызова, раз за разом нажимая ее и одновременно крича, — Он очнулся! Кто-нибудь, сюда!

При этом в ее взгляде не было ни намека на злость, радость или даже просто какую-либо реакцию на его слова. На то, что она способна сейчас нормально воспринимать Коула или разговаривать с ним. Скорее там была странная смесь заботы и страха. Такой заботы, словно Маркус мог вот-вот рассыпаться у нее на глазах, не позови она сразу на помощь. И такого страха, будто он был не другом ей, а неизвестным пока и оттого непредсказуемым источником опасности, которую нужно каждую секунду держать на расстоянии и под жестким контролем.

К счастью, та самая медсестра, Кейтлин, и кто-то из докторов-минбарцев быстро вбежали в палату. Окончательно оттеснив Сьюзан, они принялись деловито осматривать больного. Их вопросы не были торопливыми, но скорее успокаивающими. А их сквозившая в каждом жесте уверенность постепенно заставляла отступить последние сомнения. Нет, это совсем не походило на то, как с Ивановой обращались в момент ее угасания. Напротив, такое воодушевление могло сопровождать только чье-то выздоровление.

Когда минбарец выдавил из себя вежливую улыбку и неспеша удалился, Сьюзан наконец выдохнула с облегчением и закрыла лицо руками. Резко почувствовав себя лишней, она было попыталась подняться со стула, чтобы как можно более незаметно улизнуть вслед за ним, пока медсестра не оставила ее снова с Маркусом наедине. Но неожиданно этому помешала Кейтлин.

— Что это вы, так долго ждали, а теперь уходите? Состояние Мистер Коула вполне удовлетворительно. Полагаю, у вас вполне есть полчаса, чтобы поговорить перед тем, как его захочет видеть Доктор Франклин. Не буду вам мешать.

С этими словами женщина, одарив Иванову наполовину ободряющей, а наполовину мстительной ухмылкой, покинула палату, не забыв прикрыть за собой дверь.

Сьюзан же буквально рухнула обратно на стул, сжала руки на коленях в замок и упрямо уставилась на них, словно этим самым могла защититься от мира. О чем говорить с Коулом теперь, она решительно не понимала. Ей было страшно услышать от него что-то такое, что заставит ее снова чувствовать себя уязвимой. И еще больше она боялась сама сказать лишнее. Показать себя злой и неблагодарной стервой, которой в тягость чужие чувства и любые, даже самые возвышенные жертвы.

Маркус Коул — один из тех редких людей, от которых можно ждать чего угодно. Это Сьюзан выучила давно, пожалуй, даже с самого начала их знакомства. И это не было преувеличением. Иванова встречала многих, о ком подобное говорили, но на проверку почти все они оказывались просто шутниками с немного странным чувством юмора или отсутствием такта. Да и Мистера Коула тоже можно было бы причислить к подобного рода клоунам, если бы не одно «но».

Маркус был действительно непредсказуем. По-настоящему.

Он не просто не боялся показаться смешным или глупым, но его даже не особо волновало то, не сочтут ли его слабым или бесполезным, подозрительным или опасным, назойливым или проблемным. Беспечно улыбаясь и перескакивая от остроты к остроте, он просто дожидался, когда наступит решающая минута — и тогда действовал решительно и точно. Самой Сюзан, правда, слишком редко доводилось наблюдать подобные моменты, скорее она иногда слышала о самых впечатляющих случаях от своих коллег и друзей (каждый из которых в свою очередь не преминул замолвить за Маркуса словечко, что настроило Иванову лишь сильнее против). Пожалуй, ей вообще не выпадало наблюдать, как Коул действовал в по-настоящему серьезных обстоятельствах. По крайней мере, до случая с этой проклятой машиной.

Но и без того Ивановой несложно было догадаться, в чем «секрет» Маркуса: у того просто напрочь отсутствовало чувство самосохранения. По правде говоря, на станции даже ходили шуточки про то, что этим же объяснялась его внезапная страсть к командору. Дескать, раз ни одна из безрассудных выходок рейнджера не привела смерти, то уж Иванова ему точно либо голову открутит за приставания, либо своей холодностью доконает... И кто бы мог подумать, что эти издевательские слова чуть не окажутся пророческими?

Именно эта непредсказуемость Коула и, как казалось, это полное отсутствие страха перед любыми последствиями по-настоящеиу пугали Сьюзан. Только если раньше этот страх был лишь частью некого сложного и замешанного непонимании и раздражжении, но не слишком давлеющего чувства, которое она испытывала перед любыми проявлениями хаоса в целом, то теперь он превратился в весьма конкретное переживание. Она по-настоящему страшилась того, что Маркус может выкинуть в следующую минуту.

С Мистера Коула сталось бы, например, дав ей немного времени собраться с мыслями, продолжить шутить насчет неуместности ее появления в палате такой «мелкой сошки». Пытаться вести себя будто бы ничего не произошло. Что было бы откровенной фальшивкой и Сьюзан этого бы ни за что не потерпела. Или, может быть, он мог бы разыграть перед всеми комическую амнезию. Притвориться, что он не помнит ничего после того боя, а потому с него взятки гладки. Что она наверняка восприняла бы как трусость и неминуемо испытала бы разочарование. А возможно — и это было самым пугающим — он бы принялся оправдываться перед ней за свой поступок. Тогда о произошедшем пришлось бы разговаривать, ему нужно было бы найти имя. А получив это имя, оно окончательно стало бы частью реальности и окончательно встало между ними.

Однако Коул и тут умудрился в очередной раз удивить ее, заговорив вместо этого о войне и о собственном фактическом дезертирстве. Услышав вопрос о том, сумел ли Шеридан победить, Сьюзан даже ненадолго впала в ступор. Но не оттого что не знала ответа, а от внезапного прилива стыда. Сама-то она с момента своего пробуждения ни разу по своей инициативе не поинтересовалась положением дел. Пусть даже Франклин сразу выложил ей все хорошие новости, какие только знал, в надежде как-то ее приободрить. Но Иванова настолько сфокусировалась на личном — на своем чудесном воскрешении и на судьбе Маркуса — что слушала того лишь формально, не пропуская слова в полной мере через сознание, не проживая их по-настоящему. И теперь в очередной раз она испытывала мучительный стыд за это. За свой эгоизм.

И конечно, стоило ей едва-едва выжать из себя положительный ответ и подтвердить их победу, как второй вопрос прозвучал словно контрольный в голову.

— Как... я? — Сьюзан вскинула голову на Маркуса и, увидев совершенно искреннюю заботу в его взгляде, тотчас зажала рот руками. Ее внезапно разобрал смех. Нелепый. Почти истерический.

Смех, который мог бы принести такую долгожданную и целительную разрядку. Но который она никак не могла себе позволить.

— Знаете что... — подавив неуместный приступ хохота, Сьюзан все еще говорила с трудом, к тому же у нее отчего-то язык не поворачивался теперь называть Маркуса по имени, — А это, пожалуй, ваша лучшая шутка. Поздравляю, — тут она все-таки позволила себе усмешку, но сдержанную и горькую, — Как я? Я — чудесно! Доктор Франклин уже говорит, что я зря занимаю тут койку. Жаль только, что война закончилась, а то могла бы сразу опять в бой... Так что я — в полном здравии теперь, как раз когда это уже не нужно.

Ивановой совершенно не хотелось болтать о лишнем. Ей ужасно хотелось задать Коулу всего лишь один вопрос: зачем? Этот вопрос бился в ней, рвался наружу, душил. Но она сдерживалась, не давая ему сорваться с губ.

Потому что ответ она и так знала.

Знала и не хотела слышать.

— Ну, а как вы? — делая над собой усилие, спросила она вместо этого, не пытаясь даже приглушить иронию и раздражение в голосе.

В течение пары минут их разговор, пожалуй, даже мог показаться почти нормальным. Просто непостижимо, как Коулу удавалось каждый раз сглаживать острые углы, гасить раздражение Сьюзан и со временем смягчать ее упрямое неприятие. Даже в теперешней ситуации у него почти получилось вернуть все к прежнему status quo: он смешит ее и проявляет свою навязчивую заботу под маской небрежности, а она — не заинтересована и иногда резка, но в то же время по-настоящему ценит то, что может на него положиться.

Почти получилось. То есть иллюзия нормальности продержалась ровно до того момента, когда Маркус зачем-то заговорил о собственных похоронах. Возможно, ему с его своеобразным чувством юмора и мрачной философией рейнджера это показалось подходящей темой для шуток, но вот Сьюзан после всего пережитого согласиться никак не могла. И пусть она уже в достаточной степени успела овладеть собой, чтобы внешне никак этого не показать, но внутренне она вся вздрогнула от его невозмутимого тона и шутливо-безжалостного описания.

И конечно, больше всего Иванову покоробило то, как Маркус видел ее собственную роль на этих воображаемых похоронах — где-то в углу, почти безразличную и со скучающе-презрительным видом. Будто бы Маркус совсем не знал ее и не понимал ее отношения к тем людям, которых она подпускала к себе хотя бы на такое же ограниченное расстояние как его самого. К тем, кого хоть немного относила к «своим».

Невольно Сьюзан задумалась о том, что действительно случилось бы, если бы Маркус так и не пришел в себя? Если бы его тело отдало слишком много жизненной силы и он не смог бы уже вернуться в мир живых.

Нет, никаких «тихой панихиды», кремации (обычной для тех, кто не имеет близких) и очередной безличной строчки в списке погибших. Она не допустила бы этого. Не сдалась. Она кричала бы. Спорила. Дралась. Да, даже в буквальном сиысле! Но она не уступила бы никому права решать. И не позволила бы внести имя Маркуса Коула в статистику смертей.

В конце концов, если во Вселенной существовала машина, способная излечивать через передачу энергии от одного существа к другому, то рано или поздно должна была найтись и технология, способная оживить кого-то, кто не должен был умирать, но потерял слишком много жизненной силы. И неважно, сколько лет бы ушло на поиски. Пусть больше, чем прожила бы она сама. В конце концов, тело в криогене может ждать столетиями, а задачу без ее участия мог бы продолжить решать какой-нибудь надежный исследовательский институт или фонд.

И Сьюзан осознала, что никогда бы не сумела принять жертву Маркуса как дар. Не смогла бы «списать» себе этот долг. Никогда не простила бы за случившееся ни себя, ни своего «спасителя». И поэтому, наверное, не смогла бы по-настоящему продолжить жить, несмотря на все его усилия.

А Маркус, не подозревавший о том, что творилось у нее внутри, тем временем все продолжал свои рассуждения. О том, что жизнь продолжается для них обоих. О том, как он рад видеть ее злость вместо медленного умирания. О том, что он должен ей сотню извинений...

— Нет, — решительно прервала его наконец Сьюзан, — Вы ничего мне не должны, Мистер Коул. Как, впрочем, к счастью, и я вам, — она поднялась с кресла и опустила взгляд в пол, — У вас не было никакого права вмешиваться в то, что произошло. Я ни о чем вас не просила. За все это время я не дала вам ни малейшего повода считать, что мы достаточно близки для подобных... жестов! Что бы вы ни пытались осуществить, вы делали это не столько ради меня, сколько ради себя самого, — она сжала кулаки, осознавая ледяную жестокость своих слов, но остановиться уже не могла, — К счастью, мы оба остались живы. Я убедилась в том, что ваша выходка не стоила вам слишком дорого. Но больше, увы, мне отплатить вам нечем. А тем более я не намерена выставлять вам ответный «счет». Хватит с нас обоих. Пора остановиться.

Сьюзан привыкла всегда быть готова к бою и, если возможно, всегда предпочитала нападать первой. Она поступала так во всем или, по крайней мере, слишком во многом. Так что и теперь она решила покончить со всей этой затянувшейся историей, нанеся один точный и разрушительный удар. Последний. Окончательный. Как бы Коул потом ни сопротивлялся этому и как бы ни пытался вернуть все к прежней изнуряющей неопределенности, этот порочный круг необходимо было разорвать. Пока оба они еще живы и не сошли окончательно с ума.

Но Маркус снова удивил ее. Пока Иванова готовилась к долгому спору, к очередным его неуклюжим шуткам и попыткам спустить все на тормозах, а возможно, к ответным упрекам или даже мольбам... он просто сдался. Сложил оружие к ее ногам. Отвернулся. Отстранился. Уступил ей во всем, кроме единственного, что по-настоящему имело значение — его уверенности в том, что ему удалось сделать все, чтобы она жила, и что у него это получилось.

И самое удивительное, капитулируя таким способом, он неумолимо побеждал. И его победа казалась Сьюзан совершенно невероятной, всеобъемлющей и такой... возмутительно несправедливой.

Маркус ставил точку, как она и требовала, но делал это на своих условиях. Не оставляя ей больше ни лазейки для того, чтобы проигнорировать его последнее признание. Чтобы ускользнуть, не ответив на него. Потому что, говоря откровенно, что это все было, если не признание в любви в самом чистом и оттого пугающем виде, без оглядки на условности и без приукрашиваний? Его жест можно было бы сравнить только с тем, пожалуй, как если бы вместо коробки конфет на день Святого Валентина он протянул ей только что вырванное из собственной груди, еще теплое и не переставшее биться сердце. Сердце, необходимое для пересадки, чтобы она могла продолжать существовать.

И вот на это Сьюзан была вынуждена теперь дать ему недвусмысленный ответ. Вернее, даже этот ответ Маркус сам уже принял и готов был озвучить за нее. Он был невыносимо великодушен. Он ее отпускал. Он избавлял ее от необходимости выкручиваться и искать приемлемый (спойлер: такого не существует!) способ «отшить» того, кто готов отдать за нее жизнь.

Пока Маркус говорил и взгляд его медленно угасал, как бы обращаясь от нее куда-то вглубь самого его существа, Сьюзан постепенно охватывала паника. Беспомощная, она застыла с неизменным выражением отчужденности на лице, но где-то внутри нее что-то отчаянно билось и кричало, пытаясь остановить происходящее. Это было похоже на кошмарный сон, где ты смотришь, как кто-то из близких падает в пропасть, а сам стоишь рядом и не можешь даже протянуть руку, чтобы удержать и спасти.

Напряжение достигло пика, когда Коул совсем прикрыл глаза, готовый погрузиться в небытие. Сьюзан снова захотелось закричать. Ей казалось, что если сейчас она ничего не сделает, то Коул больше никогда не проснется. Какой-то безжалостный, садистский голос внутри ее головы шептал ей, что она уже в который раз своими руками душит его, убивает... Но разве обязана она отвечать на его чувства только потому, что он готов ради них расстаться с жизнью? И если она правда не может на них ответить, то почему не в силах просто отвернуться и уйти? Почему ей не все равно?

К счастью, как раз в эту минуту появился Франклин. Будто что-то почувствовав, он бесшумно вошел, осторожно тронул Иванову за плечи и, игнорируя то, как она при этом чуть не задохнулась от неожиданности и внезапно прорвавшегося напряжения, тихо вывел ее из палаты.

Оставаться там не было смысла. Маркус уснул. Их разговор раз и навсегда закончен. И теперь за него несут ответственность лишь врачи.

Сьюзан вернулась на свою койку. По настоянию Стивена, она провела в медблоке еще целых три бесконечных дня, но за все это время больше ни разу не видела Коула. Иногда во сне ей казалось, будто он сам явился опять к ее постели, или еще хуже — что они оба вернулись в тот момент, когда он лежал рядом, подключенный к той машине, что чуть не убила его. И от этого Сьюзан каждый раз просыпалась в поту, с бьющимся сердцем и дрожащими руками, раз за разом уговаривая себя, что все в порядке.

Странно, но выздоравливающую Иванову пришло навестить куда меньше людей, чем умирающую. Возможно, все просто были заняты куда более важными делами, ведь война завершилась победой... а это означало далеко не только «счастливый финал», но и новое начало, требующее приложения еще больших усилий и решения совершенно не привычных задач. У всех начилалась новая, захватывающая и полная надежд жизнь.

Впрочем, Шеридан нашел время зайти к Сьюзан, несмотря ни на что (Дэленн рядом в этот раз не было, так как она, скорее всего, находилась с Маркусом). Ведь они же настоящие друзья, правда? Между ними никогда не было всей этой «мути», что так часто делает сложными отношения между мужчиной и женщиной. Они всегда были просто два старых служаки, прошедшие вместе через множество страшных, радостных и даже смешных и постыдных ситуаций. И до недавних пор они всегда могли рассчитывать друг на друга.

Шеридан был как никогда воодушевлен. Он говорил с ней о новом мире, который у них всех теперь есть шанс построить. Смеялся даже над всеми неожиданными трудностями и над всей той дрянью, с которой столкнулся, в один день обретя настоящее политическое влияние. Он бесконечно вспоминал и благодарил всех, кто был рядом с ним в его годы на Вавилоне-5. (Так что Сьюзан в какой-то момент даже стало так неловко, будто она застала его за репетицией публичного выступления, которым он надеялся вышибить слезу у прессы.) Намекал на то, что перед каждым из них теперь могли открыться недостижимые раньше перспективы. Намекал на неминуемое повышение и пару раз напрямую спрашивал Сьюзан, чего бы ей хотелось для себя в наступившем прекрасном будущем...

Иванова лишь кивала и неубедительно улыбалась в ответ, иногда прося больше времени прийти в себя. А еще пару часов после его ухода не могла отделаться от раздражающего ощущения звона в ушах.

Уже на следующее утро Сьюзан должна была наконец покинуть медблок. Кейтлин заглянула к ней с последним за день обходом, а еще как обычно нашла повод ненароком упомянуть, что с Маркусом все хорошо. Она делала это два-три раза за день и никогда не получала от Ивановой никакой реакции, кроме редкого взгляда, полного одновременно признательности и упрямого отказа сознаться в том, насколько для нее это было важно.

В сотый раз переживая заново в своей голове их разговор с Коулом, Сьюзан отчего-то зацепилась за одну из последних его фраз: «Надеюсь, скоро увидеть вас в традиционной форме». Внезапно ей подумалось, что у Шеридана наверняка уже были на нее очередные далеко идущие планы. Возможно, он даже предложил бы ей свое прежнее место на станции теперь, когда связь с Землей была возобновлена... Только вот Иванова совсем не была уверена, что готова после всего пережитого вновь надевать китель и погоны Земных Сил.

Прежде чем вернуться на службу, ей щедро предложили целую неделю отпуска для восстановления здоровья. Однако уже теперь Сьюзан понимала, что еще до истечения этого срока явится к Шеридану с, возможно, шокирующим для него рапортом.

Жизнь продолжалась, и чтобы продолжать дышать ей необходимо было двигаться дальше. Даже если это означало отказаться от наград, оставить единственных друзей и потерять тот дом, который она обрела на Вавилоне-5.

Как и ожидалось, принять решение об отъезде оказалось гораздо проще, чем претворить его в жизнь. Легко сказать, просто подать рапорт и покинуть станцию. А на деле, куда потом деваться? Да и чего ей было просить — отставки, срочного перевода или просто длительного отпуска?

Веские основания для последнего у Ивановой, впрочем, имелись. Больше шести лет она намеренно отказывалась от отдыха и почти не ступала на поверхность цивилизованных планет: все это время Сьюзан сперва набирала летный опыт, потом непрерывно служила при космических станциях и, наконец, выполняла свой долг на боевых кораблях. А главное, за весь этот долгий срок она так ни разу и не побывала дома. Сначала ее останавливали увлеченность карьерой, собственное упрямство и вызванные им ссоры с отцом, а затем его смерть сделала возвращение на Землю и вовсе совершенно бессмысленным... И сверх того, в последние годы к этому добавился еще небезосновательный страх перед ублюдками из Пси-Корпуса, чьи шансы добраться до нее и «прижать» вне Вавилона-5 стали бы гораздо выше.

Однако, когда Сьюзан удалось наконец-то определиться с планами и она пришла рассказать о них Шеридану, тот отреагировал на ее рапорт чуть ли не как на личное оскорбление.

— Что это значит, Сьюзан? Я сопротивляюсь из последнего, удерживаясь в Земных Силах, чтобы дать тебе время прийти в себя и лично устроить твое повышение. И что я получаю в ответ? — он почти что готов был ударить кулаком по столу, но присутствовавшая на этот раз при разговоре Дэленн вовремя взяла его руку, немного смягчив раздражение, — Да ты хоть представляешь, чего мне стоило добиться права лично назначить своего преемника на станции? Ты вообще в своем уме, чтобы именно сейчас требовать отпуск на Землю и одновременно с ним перевод с Вавилона-5... вникуда? Ты понимаешь, что второго такого шанса у тебя больше никогда не будет?

У Ивановой отродясь не было никаких особых дипломатических талантов, а в тот момент на любезности еще и не хватило бы сил, так что беседа имела все шансы закончиться плохо. Но тут снова весьма кстати вмешалась Дэленн.

— Джон, — мягко прервала его она, — Мне кажется, что у землян, как и у минбарцев, не принято никого одаривать насильно? Возможно, командору стоит самой выбрать себе награду.

— Да? — Шеридан снова немного приободрился, — Ну, пожалуй, насильно мил не будешь. Сьюзан, если дело только в станции, то звание капитана все равно твое! А может, хочешь серьезный боевой корабль? Эсминец «Титан» помнишь? Чем он плох? Думаю, это тоже вполне можно устроить.

На какой-то миг Иванову кольнуло сомнение. Красавец «Титан», эсминец класса «Варлок», был совсем неплох и отлично послужил им во время гражданской войны. С командой она тоже была знакома, так что это было бы логичным продолжением всего того, что она делала последние месяцы... Но именно поэтому, сделав над собой усилие, она отрицательно покачала головой.

— Нет, прости. Я не готова. Может быть, потом...

— Никакого «потом» не будет! Сейчас или никогда. Я ухожу из Сил Земного Альянса, им не нужен тут мятежник и... политик!

Последнее слово Шеридан выплюнул с такой ненавистью, что Сьюзан невольно усмехнулась. И хорошо, что он был слишком увлечен своей досадой, чтобы это заметить.

— Я все понимаю, — попыталась как можно более мирно ответить Иванова, — Но ведь я сама пока никуда не ухожу из Земного Флота. Просто беру паузу. Может, не один ты такой умный, кто еще оценит Сьюзан Иванову по достоинству! Да и, в самом пиковом случае, разве ты не найдешь место для кого-нибудь из своих старых сослуживцев там, куда направишься после Вавилона-5? Ну, конечно, если только и правда не надумаешь в президенты...

Шеридан с обидой махнул рукой, но больше спорить не стал. Видимо, в голове он уже начал разрабатывать для Сьюзан свой следующий благодетельный план. Но с этим она могла разобраться и позднее. А пока она поспешила поскорее попрощаться и покинуть их с Дэленн, взяв с обоих слово без необходимости никому не рассказывать о ее решении.

Вообще-то трусостью Иванова обычно не страдала. Но на этот раз сознательно решила смалодушничать и сбежать как можно тише, почти никого не поставив в известность и попрощавшись с единицами. Однако то ли из-за необходимости оформить все официально слухи все равно поползли по станции, то ли кто-то из посвященных не сдержал слова. Поэтому совсем незадолго до отлета произошло то, чего Сьюзан, наверное, больше всего опасалась.

Маркус явился прямо в доки. Еще не совсем здоровый на вид. Запыхавшийся. Явно вставший с больничной постели вопреки воли обозленного Франклина — а впрочем, так тому и надо, наверняка он и был предателем. И Маркусу тоже — так и надо, а ей самой — поскорее бы научиться не замечать его состояния и никак на него не реагировать.

— Вот именно, что совпадение, — как только могла спокойно ответила на его вопрос Сьюзан, — В свою очередь, представьте себе, я ничего не слышала о вашем переводе. И искренне надеюсь, что ваше нахождение здесь в момент моего отбытия тоже не больше, чем случайность, мистер Коул.

Отредактировано Malloree (2026-05-31 12:32:22)

Вроде бы, болтал Маркус как обычно, но вид у него при этом был вопреки обычному больной и усталый, а взгляд — даже больше обычного жалостливый. И от этого несовпадения, от несуразной попытки вести себя будто бы все в порядке, тогда как ничто с убийственной очевидностью не было в порядке, Иванова ощущала только все возрастающее раздражение.

Не потому что Коул сделал что-то дурное или неприятное лично ей, кинувшись провожать ее перед отлетом. И даже не потому что, несмотря на показное смирение, он будто бы всем своим поведением давил на жалость, чтобы она осталась. Скорее она злилась на то, что у него это получалось: проникнуть под броню, задеть в ней что-то живое, заставить ее чувствовать. Замечать, как он нездоров и как печален. Ощущать себя виноватой и, более того, испытывать в глубине души жгучее желание как-то это исправить.

Нарочно лелея в себе зарождающийся гнев, который один мог теперь помочь ей заглушить другие, такие несвоевременные и неудобные чувства, Сьюзан отчетливо хмыкнула, слушая рассуждения Маркуса про огромную потерю для станции в лице их обоих.

— Нет, господин Коул, в отличие от вас я не страдаю манией величия, — отрезала она, пресекая дальнейшие попытки пошутить или вывести ее на эмоции, — Кто бы ни покинул станцию, на их место придут другие. И жизнь продолжится так, будто ничего не произошло. Те же проблемы. Та же работа. Те же редкие и требующие многих жертв успехи. Ничто не изменится.

Пауза после этих слов показалась какой-то особенно значительной. И на фоне окружающей их будничности — особенно опустошающей. Вокруг гудели доки, кто-то перекрикивался у соседнего причала, а транспортник усиленно делал вид, что не замечает этой сцены между ними, и тихо подготавливался к отлету.

Сьюзан снова заметила, как подавленно отводит глаза и как тяжело дышит Маркус.

— Вы отвратительно выглядите, — резко сказала она, — Франклин будет в отчаянии от того, как вы одной выходкой обнулили столько его усилий. Но я ему совсем не сочувствую... Знаете, о чем я мечтала все эти дни? Напиться. Достать бутылку водки, виски, да хоть любого инопланетного пойла — и забыться на несколько часов. Но нет, наш доблестный доктор мало того, что подговорил службу охраны уничтожить все мои личные запасы, так он еще и всем торговцам пригрозил чем-то таким, что они не согласились ничего мне продать. Подозреваю, что без Шеридана и Гарибальди тут тоже не обошлось, чтоб их всех..! Ну ничего, выберусь отсюда и наверстаю.

Тут она увидела, как Маркус под ее напором делает шаг назад, будто уклоняется от ее слов и уже собирается уйти. Это стало последней каплей.

— Коул, — имя вырвалось раньше, чем она успела остановить себя, — Вы правда думаете, что можете просто прийти сюда, пожелать мне счастливого пути… и сбежать, оставив за собой последнее слово? Потому что если это был ваш план, — она коротко и жестко усмехнулась, — то это самая идиотская операция, которую вы когда-либо проводили.

Сьюзан резко шагнула к нему, перехватывая инициативу, пока он не ускользнул. И остановилась только тогда, когда подошла почти вплотную.

— Вы правда думаете, что я уезжаю из-за вас? — короткая пауза, — Да если бы я собиралась избегать вас, мне пришлось бы забиться в самый отдаленный уголок Вселенной. И то без гарантий, что рейнджеры и туда не залезут.

На мгновение в ее голосе мелькнуло что-то почти похожее на юмор, но Сьюзан тут же его задавила. Ее лицо снова стало жестким.

— И вообще… — она резко выдохнула, — Кем вы себя возомнили? — слова прозвучали гораздо громче, чем она собиралась, даже несколько человек у соседнего дока обернулись, — Вы рассуждаете обо мне, делаете выводы, принимаете за меня решения по вопросам жизни и смерти... Но вы ведь совершенно меня не знаете! А если бы знали, то никогда не попытались бы навязать мне такую огромную жертву от человека, которого... которого я почти научилась считать другом, — она смотрела прямо ему в глаза, — Но одно я могу вам сказать теперь точно. Вы, кажется, задавали этот вопрос всем на станции, кроме меня. Интересовались, насколько вы в моем вкусе, не так ли? — Сьюзан сжала руки в кулаки, будто только сейчас заметила, как сильно дрожат пальцы, — Так вот, я скажу вам, кто в моем вкусе. В моем вкусе те, кто долго втирается в доверие и потом делает мне больно. Кто пытается стать близок, чтобы потом уйти. Кто заставляет чувствовать себя предательницей и преданной одновременно. И да, видит Бог, я искренне считала, что вы — совершенно не «в моем вкусе»!

Выпалив эти слова, Иванова отшатнулась от Маркуса так же резко, как до этого сократила расстояние. А закончила уже более хладнокровно:

— Я на это очень надеялась. И очень разочарована тем, что ошиблась.