Тьма.
Не просто отсутствие света. Тьма была густой, словно живой и дышащей. Доктор плыл в ней, как будто в черной воде, не зная, где верх, где низ, конец и начало. Вокруг ничего больше не было. Ни звуков. Ни запахов. Только бесконечная, пульсирующая тишина, которая давила на виски, на грудь, на каждую клетку его истерзанного тела.
Он попытался открыть глаза, но понял, что они уже открыты. Просто нечему было отражать свет. Он попытался пошевелиться, но не почувствовал ни рук, ни ног. Только сознание казалось маленьким, уцелевшим островком посреди этого безбрежного океана пустоты.
«Где я?»
Ответа не было и быть не могло. Он попытался вспомнить, что было до. Взрыв. Он умирал, но чувствовал Ее руки. Мисси. Она держала его. Она поцеловала его в лоб. А потом... потом ничего.
«Я умер?»
Мысль пришла и ушла, не вызвав ни страха, ни облегчения. Только странное, отстраненное любопытство. Если это смерть, почему он все еще думает? Если это не смерть, почему он не чувствует своего тела?
Где-то далеко или, может быть, совсем близко раздался звук. Едва уловимый шум, но это нарушило тишину, и казалось почти болезненно после абсолютного безмолвия. Шаги. Кто-то шел. Но не к нему. Просто мимо.
Доктор попытался повернуться на звук, и тьма вокруг него дрогнула. Она начала сворачиваться, сплетаться в причудливые узоры, рождать очертания. Где-то слева мелькнуло что-то знакомое. Как будто бы угол ТАРДИС. Но как только он попытался разглядеть, видение растворилось, оставив после себя только горький привкус сожаления.
Потом пришли другие звуки. Сначала чужие и незнакомые. Гул механизмов, которых он никогда не слышал, голоса, которых не мог узнать. Но постепенно они становились ближе и понятнее. Где-то за стеной тьмы кто-то смеялся звонко и заливисто, совсем как Клара. Сердце дернулось, забилось чаще, но смех уже стих, растворившись вдали.
Клара. Он наконец-то вспомнил о ней, будто бы кто-то повернул ключ и отпер запертую дверь воспоминаний.
«Это сон», — понял Доктор. — «Я сплю, и мне снятся обрывки того, что было. Или того, что могло быть».
Но от этого знания не стало легче. Он все так же бессильно и потерянно парил в пустоте. Тьма сгущалась, а потом снова рассеивалась, открывая новые миражи. Красные поля Галлифрея, какими он помнил их в детстве. Такие бескрайние, горящие закатным огнем, с высокими травами, колышущимися на ветру. Он был там, в центре этого поля. Босиком и ему было тепло. Так тепло, как не было, наверное, тысячу лет. Он потянулся к этим травам рукой, но они рассыпались под пальцами, превращаясь в золотистую пыль, которая тотчас унеслась прочь.
— Ты не можешь вернуться, — сказал кто-то рядом. Голос был глухим, искаженным, словно доносился из-под воды. — Ты сам знаешь почему.
Доктор хотел обернуться, но не смог. Тело или то, что осталось от тела в этом сне, не слушалось. Он стоял на месте, застывший, как памятник самому себе, и смотрел, как осыпается в небытие последнее, что у него было.
А потом начался бег.
Он не знал, от кого или от чего убегал. Просто понял, что должен двигаться. Должен бежать вперед, сквозь эту густую, липкую тьму, которая хватала его за ноги, за руки, за горло, пытаясь удержать. Вокруг снова не было ничего, только чернота и звук его собственного тяжелого, хриплого и почти панического дыхания.
«Беги. Всегда беги. Это твоя работа».
И он бежал. Пока не перестал чувствовать усталость и не забыл, зачем вообще начал это движение. Шаги стали механическими, пустыми. Он бежал просто потому, что не мог остановиться.
И вдруг впереди, где-то в глубине этой бесконечной тьмы, появился свет. Сначала слабый, едва различимый, как от одной маленькой свечи в огромном соборе. Но с каждым шагом он становился ярче, больше, и вскоре Доктор понял, что бежит прямо в этот свет, не в силах свернуть или замедлиться.
Свет ослепил на мгновение, а потом погас так же внезапно, как и зажегся. Доктор моргнул, привыкая к новому пространству, и понял, что стоит в центре огромного, пустого зала.
Высокие своды, теряющиеся во тьме. Холодный каменный пол, от которого тянуло сыростью и чем-то еще, неуловимым, напоминающим старые, забытые страхи. Вдоль стен стояли пустые и безликие скамьи, но чувствовалось, что они ждут, когда их заполнят, когда начнется представление.
В центре зала, на возвышении, стояло кресло. Трон. Лица, сидящего на нем видно не было. Лишь темный силуэт, который больше угадывался, чем просматривался. Но Доктор знал, что на него смотрят, знают о его присутствии, изучают его.
— Заседание объявляется открытым, — произнес голос. Он звучал гулко и безэмоционально. Разнесся по залу, ударился о стены, вернулся эхом, и от этого звука все внутри Доктора сжалось в тугой ком. — Сегодня решается судьба подсудимого. Того, кто называет себя Доктором.
Он хотел возразить. Хотел сказать, что у него нет времени на эту театральную постановку, что где-то там, в реальном мире, его ждут, что он должен вернуться. Но губы не слушались, и вместо слов из горла вырвался только беззвучный хрип.
— Сейчас, — продолжал голос, и в нем послышалось странное, почти насмешливое удовлетворение, — мы заслушаем обвинителя, а затем адвоката обвиняемого. А после вызовем всех свидетелей.
Тьма за спиной Доктора зашевелилась, и он понял, что это только начало. Самое страшное еще впереди.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Он не мог отвести от нее взгляд.
Когда тьма за его спиной сгустилась, когда из нее начала проступать знакомая фигура, Доктор почувствовал, как все внутри него сжалось в тугой, болезненный ком. Он знал этот силуэт. Знал эту походку. Знал этот смех, который разнесся по залу, как трещина по стеклу, — и от этого звука у него перехватило дыхание.
Она.
Мисси шагнула из тьмы в свет, и Доктору показалось, что время остановилось. Он смотрел на эту женщину и не мог понять, что чувствует. Боль? Облегчение? Страх? Все смешалось в один тугой узел, который сдавливал грудь, не давая дышать.
Она прошла мимо него, едва ли взглянув. Ее каблуки звонко стучали по каменному полу, и каждый шаг отдавался эхом в его сознании. Она была такой же, как в тот день в Лондоне, — хрупкая, изящная и смертельно опасная. Та же шляпка, то же платье, та же насмешливая улыбка, которая могла означать все что угодно. От любви до ненависти.
Доктор хотел окликнуть ее. Хотел спросить, зачем она здесь, что она делает, почему она снова появилась именно сейчас, когда он уже почти смирился с тем, что потерял все. Но слова застряли в горле, и он только смотрел, как она грациозно приседает перед судьей, как ее голос, одновременно такой знакомый, такой родной и такой чужой, произносит первые слова обвинения.
«Она обвиняет меня», — понял Доктор, и эта мысль ударила его больнее, чем все полученные ранения ранее.
Часть его хотела закричать, возразить, потребовать, чтобы она замолчала. Другая часть та, что была глубже, честнее, знала, что она говорит правду, ту, которую он так долго прятал от себя. Она знала его таким, каким он был на самом деле. И она не боялась показать это миру. Даже если этот мир был лишь плодом его собственного воображения.
И все же каждое слово Мисси вонзалось в него, как игла, добираясь до самых потайных уголков души, куда он сам боялся заглядывать. Она с такой легкостью перечисляла все его грехи, с таким знанием дела, будто писала этот свиток сама. Или, может быть, носила его в себе всю свою жизнь.
Когда она замолчала тишина в зале стала почти осязаемой. Доктор слышал, как стучит его собственные сердца и этот звук казался ему единственной реальной вещью в этом странном, туманном сне. Он пытался найти слова, чтобы возразить, чтобы сказать, что она не права, что она не понимает, что все было не так. Но слова не приходили. Только боль. Только чувство вины, которое она так умело вскрыла, как старую, незаживающую рану.
«Я действительно предавал их. Всех. Снова и снова. И каждый раз находил оправдание».
Клара. Билл. Роза. Донна. Всех тех, кто верил ему, кто следовал за ним, кто умирал за него. И каждый раз он находил способ убедить себя, что это было необходимо. Что он не мог поступить иначе. Что он спасал Вселенную. Но сейчас, в этом пустом зале, под этим холодным взглядом судьи, все оправдания казались пустыми и никчемными.
Он хотел закрыть глаза. Хотел проснуться. Хотел, чтобы этот сон закончился. Но он знал — это не сон. Или не совсем сон. Это было что-то другое. Что-то, что его подсознание готовило ему долгие годы. Суд. Настоящий суд. Тот, от которого он всегда бежал.
Доктор перевел взгляд на Мисси. Она смотрела на него, как ему казалось, с торжеством и болью одновременно. И в этом взгляде было что-то, чего он не мог понять. Что-то, что пугало его больше, чем все ее обвинения.
— Я не стану отрицать, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал хрипло, словно он не пользовался им целую вечность. — Ты права. Во всем. Я предавал. Я лгал. Я был эгоистом. Я играл в бога, когда не имел на это права. Но... — он замолчал, собираясь с мыслями. — Но я всегда делал это не ради себя. Я делал это ради них. Ради каждого, кто доверял мне. Я просто... я просто не знал, как иначе.
Он замолчал, понимая, насколько жалко звучат его слова.
— Я не прошу прощения, — продолжил он, и голос его стал тверже. — Я не заслуживаю прощения или снисхождения. Но я никогда не хотел причинять им боль. Я просто... я просто не знал, как их спасти, не жертвуя чем-то. Или кем-то. И я выбирал. Снова и снова. И каждый раз думал, что это будет последний раз.
Тьма за его спиной зашевелилась. Он повернулся, готовый встретить новых свидетелей, новые обвинения, новые лица из прошлого, которые будут смотреть на него с укором. Но в глубине души он знал: самое страшное обвинение он уже услышал. И оно исходило не от судьи и не от Мисси. Оно исходило от него самого.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Свет раскололся тихо, почти вежливо, и от этого Доктору стало только тревожнее.
Тьма, по крайней мере, вела себя честно. Она наваливалась сразу, лезла в горло, в уши, под кожу, и от нее с самого начала ждали худшего. Свет же лишь приоткрылся, словно дверь в приличное помещение, и выпустил наружу еще одно знакомое лицо. Очень знакомое. До боли знакомое.
Доктор уставился на появившуюся фигуру с острым, почти сердитым вниманием, с каким всегда всматривался в то, что отказывалось укладываться в привычную схему. Сходство было полным, почти издевательским. Те же черты, тот же изгиб губ, та же хрупкая осанка, в которой при желании легко угадывалась скрытая пружина. И все же это была другая Мисси. Он понял это раньше, чем она заговорила.
Обвинительница вошла в зал как торжествующая катастрофа. Эта пробралась сюда так, будто свет сам по себе мог ее обжечь. В ней было что-то от Хранилища. От тех редких, неудобных минут, когда она переставала играть в безумие ради самого безумия и делалась пугающе собранной, тихой и осторожной. И казалось уязвимой, хотя это слово рядом с ней всегда звучало как дурная шутка.
Потом она посмотрела на судью.
И вот тут внутри у Доктора действительно что-то сжалось.
Страх.
Он видел в ее глазах ярость. Восторг. Хищную радость. Отчаяние, переодетое в сарказм. Даже стыд, однажды, мельком, так быстро, что иной человек списал бы увиденное на плохой свет. Но такой страх он видел редко. Почти никогда. Страх без украшений, без упреждающего удара, без улыбки, которая обычно вставала между Мисси и всем, что могло ее ранить.
Это было неправильно.
До того неправильно, что Доктор поймал себя на нелепом, почти детском желании: пусть она скорее скажет какую-нибудь мерзость, бросит язвительность, закатит глаза, засмеется. Что угодно. Лишь бы все снова стало узнаваемым.
Вместо этого она заговорила о процедуре.
Доктор моргнул.
Слова складывались четко и уверенно: о недопустимости его признания, о провокации, о том, что он не может быть надежным свидетелем против самого себя. И с каждой новой фразой он чувствовал все более отчетливое раздражение, потому что она, как назло, говорила разумно.
Разумно и слишком точно.
Когда защитница произнесла, что он предвзят к себе, Доктор едва заметно отвел взгляд. Когда добавила, что он слишком строг к себе, у него напряглась челюсть. Когда сказала, что он научился прощать всех, кроме себя самого, он уже смотрел мимо нее, куда-то в каменный пол, словно в затертом рисунке плит можно было найти более интересную задачу, чем собственная душа, разложенная чужим голосом по аккуратным полкам.
Ему захотелось немедленно оборвать ее. Сказать что-нибудь резкое. Самое обычное, спасительное "не начинай". Только бы она замолчала раньше, чем попадет еще глубже.
Но затем ее голос дрогнул.
Доктор вскинул глаза, почти против воли.
И увидел, что она смотрит на него так, как смотреть не следовало.
Вот этого он всегда боялся больше обвинений. Обвинения были просты. Они били снаружи. С ними можно было спорить, можно было соглашаться, можно было злиться. Такой взгляд был хуже. В нем не было триумфа. В нем была боль, которую не выставляли напоказ. Была надежда, совершенно не к месту. И было то тихое, упрямое внимание, от которого у него всегда делалось тяжело в груди, потому что он не знал, что с ним делать.
К счастью или к несчастью, обвинительница немедленно вмешалась со своим "идиот".
Угол рта у Доктора дернулся.
Это, по крайней мере, звучало честно.
Он даже почти услышал собственный старый голос, тот самый, резкий, усталый, беспощадный к себе. Я не хороший человек. Я идиот. С будкой и отверткой. И в этом определении, как обычно, было куда больше правды, чем во многих возвышенных речах, которые произносили о нем другие.
Судья частично отклонил ее ходатайство. Слушание продолжилось. Защитница осторожно приняла это и заговорила дальше, уже не о формальностях, а о сути. О контексте. О причинах. О том, что в его историях участвовал не он один. О том, что другие тоже выбирали, тоже брали на себя ответственность, тоже шли вперед по своей воле.
И тут Доктор медленно выпрямился.
Да. Вот это было уже опасно.
Потому что здесь она тоже говорила правду. И все же правды этой было недостаточно. Она была слишком гладкой. Слишком удобной для защиты и соблазнительной для человека, который и так стоял по колено в собственной вине и с удовольствием позволил бы кому-нибудь отгрести часть этого груза в сторону, если бы только не знал, чем подобная помощь обычно заканчивается.
Когда Мисси произнесла, что он никому не навязывал финал, а каждый выбирал свою судьбу сам, Доктор больше не выдержал.
Он шагнул вперед. Камень под ногой отозвался гулко.
— Стоп.
Одно короткое слово разнеслось по залу неожиданно громко. В нем прозвучал тот самый тон, которым он останавливал спорящих, армии и иногда целые катастрофы, когда им вдруг требовалось хоть на секунду заткнуться и послушать самого умного человека в комнате.
Доктор смотрел только на нее. На вторую Мисси. На эту странную, тихую, напряженную версию, которая пришла сюда защищать его с таким видом, будто сама еще не до конца понимает, что именно совершает.
— Нет. Не так. Это слишком чисто, — сказал он уже ровнее, но все так же резко. — Да, они выбирали. Конечно выбирали. Иначе все вообще теряет смысл. Но не надо делать вид, будто я тут совершенно ни при чем. Я врываюсь в чужую жизнь с ТАРДИС, со всякими немыслимыми чудесами и ужасными монстрами, с целой вселенной на ладони и после этого должен изображать, будто их решение шагнуть следом родилось просто так?
Он перевел дыхание. Внутри все еще тянуло той неприятной пустотой, какая бывает только во сне и на пороге смерти, когда даже собственное тело кажется чем-то условным. Но голос его от этого стал только суше.
— Я старше. Я знаю больше. Я раньше вижу цену. Иногда предупреждаю. Иногда делаю это слишком поздно. Иногда думаю, что предупредил, хотя на самом деле просто распахнул перед ними самую красивую дверь и позволил назвать это свободой выбора. Так что нет. Они не были декорациями. Никогда. Также, как и я не был безобидным прохожим в их судьбах.
Доктор медленно обвел взглядом и защитницу, и обвинительницу, словно проверял, дошло ли до обеих.
— В этом и весь ужас, — добавил он тише. — Они были настоящими. Все до одного. Поэтому каждая ошибка имела вес.
Имена пришли сами, сразу, как всегда. Клара. Билл. Донна. Роза. Марта. Эми. Рори. Люди, которых он спасал, подводил, терял, отпускал, возвращал ценой чего-то еще. Люди, которых так легко было превратить в абстракции, если смотреть на них с достаточной высоты.
Слова защитницы о свидетелях прозвучали в наступившей тишине почти как вызов. Обвинительница немедленно возмутилась, судья поддержал протест, но Доктор уже почти не слушал их перебранку. Он смотрел на ту Мисси, что стояла ближе к свету и все еще держалась так, словно каждое слово дается ей дороже, чем следовало бы.
О предательстве, сказала она. Эксперт.
Тут он все-таки коротко и без веселья хмыкнул.
— Да уж, квалификация у тебя впечатляющая, — бросил он, и только потом понял, что сказал это почти так же, как сказал бы наяву.
Но следом пришла другая мысль. Куда менее удобная.
Предательство.
Все они так охотно произносили это слово. Обвинение, защита, суд, память, боль. Будто предательство было четкой линией, проведенной однажды и навсегда. Будто оно обладало волшебной способностью перечеркнуть все, что было до, и заранее объяснить все, что будет после.
Доктор резко повернулся к обвинительнице.
— И еще кое-что, — сказал он, и голос его на этот раз стал очень спокойным. От этого он всегда звучал опаснее. — Если вы собираетесь строить дело на предательстве, то хотя бы не превращайте его в дешевую арифметику. Один поступок, один вывод, одна казнь. Так это не работает.
Он умолк на секунду. Потом перевел взгляд на обеих сразу.
— Вы правда думаете, что я так мало о ней думал, что одно предательство могло бы что-то изменить?
Вопрос повис в воздухе, острый и ясный. Доктор не повышал голоса. И все же в нем было больше силы, чем в любом крике. Это была не защита. И не оправдание. Просто факт, который слишком долго жил в нем и наконец нашел форму.
Он медленно повернулся к трону.
— Хорошо, — произнес он. — Тогда без халтуры.
Теперь он стоял прямо, насколько вообще можно было стоять прямо в месте, созданном из боли, усталости и собственной угасающей памяти. В нем уже проступало то знакомое, колючее достоинство, с которым он встречал приговоры, войны и особенно собственные ошибки.
— Если это суд, а не экскурсия по моим худшим решениям, вызывайте свидетелей. Настоящих. Тех, кто был там. Тех, кто спорил со мной. Тех, кто шел рядом. Тех, кто уходил. Тех, кого я спас. Тех, кого не сумел.
Он перевел взгляд на защитницу.
— И да, ты тоже, — сказал Доктор жестче, чем, вероятно, хотел. — Раз уж так рвешься говорить о предательстве и выборе, говори до конца. Без красивых купюр. Без удобных версий для моей пользы.
Потом на обвинительницу.
— А ты обойдешься без наслаждения процессом. Попробуй. Для разнообразия.
И наконец, после короткой паузы, уже тише, почти устало, но с той безусловной прямотой, на которую он был способен только в самые тяжелые минуты, добавил:
— Мне нужна правдивая версия.
Только сказав это, Доктор понял, что обвинения он действительно не боится. Обвинение было знакомо. Оно ходило за ним столетиями, сидело с ним в ТАРДИС, стояло у него за плечом, отражалось в чужих глазах и в его собственных. С ним он давно научился жить.
Куда страшнее было другое.
Что защита, если ей позволить договорить, назовет в нем не то, что заслуживает осуждения, а то, что все еще стоит спасать. И вот к этому он оказался готов куда меньше.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка