У него было все, о чем только можно было мечтать: женщина, которая призналась, что никогда не переставала его любить, носившая его ребенка под сердцем; процветающий бизнес; деньги. И в этот самый момент, когда он оказался на вершине мира, его словно низвергли вниз, показав собственную слабость, беспомощность и ничтожность.
Томми Шелби стоял на коленях на краю могилы, которая очень скоро станет его. Безымянная и потерянная. Будто бы он снова во Франции, и нет ни единого шанса, что он выживет или будет похоронен по цыганским традициям. Его плоть съедят не черви, а дикие животные, да собаки, его кости растащат в разные стороны хищники. Такой бесславный конец ожидал его.
Несправедливо. Впрочем, Томми привык, что справедливость существует только лишь в том случае, когда все в его руках, когда он успевает быть на шаг впереди. А сейчас он опоздал, и земля под его коленями показалась ему неожиданно холодной для июньской погоды.
Он не услышит, как его ребенок скажет первое слово, не увидит, как тот сделает первые шаги и не сможет подхватить его, перед тем как эти самоуверенные движения закончатся падением и слезами. Томми никогда вновь не почувствует поцелуя Грейс на своих губах. Не сможет получить прощение Лиззи. Не сообщит Мэй, что она поставила не на ту лошадь и проиграла. Не услышит ворчание Полли, что он вновь портит жизнь ее мальчика, а Майкл не расскажет ему, что хочется остаться в семейном деле. Томми не пройдет больше с братьями по улицам Бирмингема, чувствуя, что они принадлежат только им.
Это все было неважно, потому что скоро станет никому неинтересной историей. И вряд ли кто-то когда-нибудь узнает, как закончилась его жизнь.
Грейс уедет в Америку с мужем. Лиззи, вероятно, снова станет проституткой. Мэй найдет себе нового, но на этот раз породистого, а не дикого, коня. Полли попытается защитить пока еще невинную душу Майкла, но определенно потерпит неудачу, потому что в этом парне куда больше тьмы, чем она способна увидеть даже своим цыганским взглядом. Артур и Джон потеряют Лондон, который отберет у них Альфи, а затем и Бирмингем. Неминуемо. Джон уедет, следуя за Эсме и детьми. А Артур… Артур либо закончит давно начатое с веревкой на шеи, либо будет убит. Несмотря на всю грозную внешность и взрывной характер старшего брата, его душа была истерзана и все больше теряла связь с реальностью.
Пыль, поднятая ветром с полей, оседала на воротнике его пальто, и Томми вспомнил, как точно так же пахло во Франции в первую неделю затишья перед большим наступлением: сухой землей и ложным спокойствием.
Он не слушал обращенных к нему слов, не чувствовал тепла последних лучей заходящего солнца. Он смотрел вниз, в эту неглубокою, аккуратную, и словно бы вымеренную по его росту могилу, и думал о том, что славные парни из «Красной правой руки» знают свою работу — даже лишнего дюйма не оставили, будто снимали мерку с живого. И это было смешно, потому что за всю свою жизнь Томас Шелби никогда не стоял так прямо и так спокойно, как сейчас, когда его поставили на колени.
Весь тот груз, что он взвалил себе на плечи, будто бы враз его покинул. От него больше ничего не зависело.
Он прикрыл глаза, дожидаясь казни.
— В суровую зимнюю пору… — эти слова должны были стать последними. Так они условились еще тогда, в туннелях. И, кажется, там они так и остались.
Резкий удар ногой в плечо, и Томми полетел вниз, в могилу. Выстрелы раздались мгновенно, и он успел лишь прикрыть голову руками, будто бы это могло его защитить. Но боли не было. Он лежал ничком, ожидая последний выстрел, и даже мысленно попрощался с собой, с этим светом, с Грейс и с сыном, которого никогда не увидит. Но ничего не происходило.
— В ближайшее время мистер Черчилль переговорит с вами лично, мистер Шелби, — голос прозвучал над ним неожиданно. Пистолет все еще был направлен в его сторону, но похоже оставшийся солдат убивать его не собирался.
Томми едва ли понимал то, что ему говорят. Он смотрел в мертвые глаза лежащего рядом мужчины.
Он все еще не верил своей удачи, когда поднял взгляд на оставшегося в живых наемника.
— У него есть для вас задание. Мы с вами свяжемся. Хватит валяться! Вылезайте из могилы. И уматывайте отсюда!
Что это значит? Он ожидал любого исхода, но не такого. Казалось, стоит ему подняться, как выстрел его догонит. Может в спину, а может и в грудь. Томми подтянулся на руках, не смея выпускать своего палача и спасителя из поля зрения.
Только отойдя на пару шагов, он позволил себе развернуться и пойти быстрее. Его трясло. Ноги слушались с трудом. Спустя несколько десятков шагов Томми споткнулся о борозду, оставленную машиной наемников и рухнул лицом в грязь, с остервенением ударил по земле кулаками и выругался, чувствуя, как тяжело ворочается язык в пересохшем рте.
Сегодня ему повезло. Смерть прошла мимо на расстоянии одного шага. Он все еще кому-то был нужен, и игра становилось все опасней и все менее предсказуемой.
А неизвестность Томми не любил больше всего.

***

Он шел три часа, прежде чем серые ленты дороги сменились знакомыми фабричными трубами. Дорогие ботинки промокли от росы и были заляпаны грязью, в которую он ступал на обочине. Пальто перепачкалось. Рана на виске чесалась и саднила. Но он шел, потому что останавливаться значило лечь и не встать.
Думал Томми о двух вещах, и обе жгли изнутри сильнее, чем что-либо еще. Первое: Кэмпбеллу лучше быть мертвым. Иначе легкой смерти ему не заполучить. Томми надеялся, что Полли осуществила задуманное. Но если нет, он будет рад сделать это лично. Второе: Грейс. Ее запах, ее глаза, ее голос, когда она сказала, что ожидает ребенка. Он не хотел признаваться себе, что эти две мысли в его голове, месть и любовь, переплелись так тесно, что он уже не мог отделить одно от другого.
Она ждала его на ипподроме. Простояла, наверное, до вечера, пока муж, этот банкир Клайв Макмиллан, не увез ее обратно в лондонский «Ритц». Она ждала Томми, а он лежал в яме, жевал глину и думал, что все кончено.
Вместо Гаррисона, где сейчас наверняка собрались все Козырьки после победы над людьми Сабини, Томми пошел в контору. Сейчас ему больше нужно было одиночество, чем шумная компания и безудержное веселье. А еще он хотел проверить, как обстоят дела с еще одним пари.
Майкл, спящий в кресле, потянулся и поднялся, когда Томми ударил ногой по столу, за которым тот спал.
— Мы с Полли заключили пари, — заметил Томми, кивая на закрученные купюры на столе и указывая на Майкла, по пути в свой кабинет. — Один говорил, что ты возьмешь деньги и уедешь, другой – что останешься.
Томми взял бутылку ирландского виски и два стакана.
— Она хочет, чтобы я остался, — - заметил Майкл с легкой улыбкой на устах.
— Знаешь, желания Полли до сих пор остаются для меня загадкой, — Томми поставил стаканы на свой стол и наполнил оба, подталкивая один в сторону Майкла.
— Я принял решение. Я хочу заработать реальные деньги. С тобой, — сообщил Майкл. И Томми поднял свой стакан, а затем ударил им по стакану Майкла, и опрокинул в себя виски, наслаждаясь его обжигающим вкусом.
Он тяжело опустился в свое кресло, устало прикрывая глаза.
— У меня есть кое-какие идеи по развитию нашей компании. А еще я собираюсь жениться, — поделился Томми, открывая глаза и всматриваясь в потолок.

***

Он не мог спать. Каждый раз, когда Томми закрывал глаза, он снова падал лицом в могилу, слышал выстрелы, чувствовал вкус земли на языке. Перед глазами стояла та яма, и никакой виски не мог это затмить. В половине третьего он встал, завел свой черный Ford Model T и отправился в Лондон, потому что оставаться на месте было хуже смерти.
Дорога была мокрой после ночного дождя, туман полз над полями, и Томми вел машину с надеждой, что Грейс не успела воспользоваться его предложением и не сказала мужу, что беременна, подарив ему шанс стать отцом чужого ребенка.
Он подъехал к дому Эйды после рассвета. Замки сестра так и не заменила, так что Томми отпер дверь и зашел внутрь. Эйда спустя мгновение мелькнула на лестнице второго этажа и удивленно посмотрела на него.
— Томми? Что случилось? — прошептала она достаточно громко, чтобы он услышал.
— Полли здесь?
— В гостевой наверху. Приехала вчера вечером.
Томми кивнул.
— Мое письмо, — сказал он, поднимая голову и смотря на нее. — То, которое я оставил тебе перед скачками. Верни его.
Эйда на мгновение замерла, потом вздохнула, спустилась вниз и повела его в гостиную, где из книжного шкафа вытащила конверт. Она протянула его Томми, и он сразу почувствовал неладное — конверт был новый, на том, он сам надорвал уголок, когда заклеивал.
— Ты читала, — сказал он, даже не спрашивая. Внутри у него все вскипело, но не от злости, а от разочарования.
— Томми, я беспокоилась о тебе, — голос Эйды дрогнул. — Я испугалась. Я думала, что никогда тебя больше не увижу.
Она стояла перед ним, бледная, и Томми вдруг понял, что это та же самая Эйда, которая ничего не боялась, та же самая, которая вышла замуж за коммуниста и устроила скандал на всю семью. Он не мог на нее злиться, усталость была сильнее.
Он вытащил из кармана спичечный коробок, чиркнул о серную полоску на боку и поджег угол конверта. Бумага занялась мгновенно. Пламя побежало вверх, пожирая слова, написанные его угловатым, неровным почерком.
Никто не должен был знать, что он сделал для Кэмпбелла и почему. Все в прошлом.

***

Лондон пах дождем и угольным дымом. Томми так и не смог сомкнуть глаз этой ночью. К Ритцу он подъехал ранним утром и остановил свой Форд у служебного входа. У дверей курил мальчишка-посыльный, лет двенадцати, в кепке набекрень и куртке на вырост.
— Эй, — Томми протянул сложенную вчетверо записку. — Передай это Грейс Макмиллан, которая остановилась в этом отеле. Отдашь записку ей лично в руки, — вместе с бумагой он дал мальчишке купюру, которая вполне возможно была равна его месячному заработку.
В записке было всего несколько строк:
«Приезжай в дом Эйды после полудня. Адрес ты знаешь. Нам надо поговорить. Я буду ждать. — Т.»
Он сел за руль, завел мотор и выехал на пустую дорогу. В зеркале заднего вида отель становился все меньше, и Томми поймал себя на том, что улыбается. Это была невеселая улыбка, скорее усталая, но она была.
Он подумал о том, как сядет с Грейс в гостиной Эйды и посмотрит ей в глаза. Он не скажет много слов, потому что не умеет говорить красиво. Главное, он попросит ее стать его женой.
И она скажет «да». Потому что Грейс всегда говорит ему «да», даже тогда, когда должна говорить «нет». И если она скажет «нет» сейчас, то он все равно будет ждать, потому что он давно понял одну вещь: некоторые люди стоят того, чтобы ждать их всю жизнь.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Он услышал звонок из прихожей. Резкий, пронзительный звук, который разорвал тишину дома Эйды на части, и в этот самый момент Томми понял, что все его тело превратилось в тугую струну, натянутую между желанием вскочить и железным правилом никогда не показывать слабость. Он сидел в гостиной на том самом диване, где несколько недель назад они с Грейс оказались так близко, что он мог слышать биение ее сердца, и сейчас этот диван казался ему электрическим стулом. Каждое прикосновение к обивке напоминало о том, как ее светлые волосы рассыпались по этой же подушке, как ее голос, прерывающийся от дыхания, шептал его имя в темноте.
Из прихожей донеслись приглушенные голоса. Эйда что-то говорила своим обычным, чуть надменным тоном, а потом второй голос, куда мягче ответил ей. Томми не разобрал слов, да и не пытался. Внутри у него все перевернулось, потому что этот голос он узнал бы из тысячи. Тот самый, который когда-то сообщил ему, что она работает на Кэмпбелла, а потом, спустя годы, тот же самый голос сказал ему, что она любит его, и никогда не переставала любить. И между этими двумя фразами целая жизнь, которую он прожил, не замечая, что все дороги ведут обратно к ней.
Его ладони, обычно такие уверенные, когда сжимали руль или рукоятку револьвера, сейчас лежали на коленях неподвижно, и Томми поймал себя на том, что рассматривает собственные пальцы. Грязь под ногтями так и не удалось полностью смыть, и это напомнило ему ту могилу, когда он попрощался с жизнью и с ней. Он тогда подумал, что никогда больше не увидит ее лицо, не почувствует запаха ее духов, не услышит, как она смеется, тем редким, настоящим смехом, который она позволяла себе только с ним. А теперь она стояла в двух шагах, за дверью, и это было почти невыносимо, потому что надежда оказалась тяжелее, чем отчаяние.
Шаги в коридоре стали громче. Эйда сказала что-то вроде «он там», и Томми услышал, как сестра отошла в сторону, оставляя Грейс одну перед дверью в гостиную. Он вдруг понял, что не знает, как должен выглядеть человек, который вчера стоял на коленях перед собственной могилой, а сегодня собирается сделать предложение женщине, которая принадлежит другому. Ссадина на виске, прикрытая волосами, уже запеклась, но все еще саднила, и он машинально потрогал это место кончиками пальцев, будто проверяя, что он все еще здесь, все еще живой, все еще Томас Шелби, который не боится ни людей, ни самой смерти, но его до чертиков пугает, что она войдет и посмотрит на него с той холодной вежливостью, с которой смотрят на чужих, и сообщит, что все сказанное ей было лишь шуткой.
Дверь открылась.
Томми поднял голову. И мир перестал существовать за пределами этой комнаты. Она стояла на пороге, залитая светом, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, и это было несправедливо, до боли несправедливо, потому что она выглядела так, словно вышла с полотна художника, а не приехала из отеля, где ее ждал законный муж. Небесно-голубое платье обтекало ее фигуру, как вода, шляпка-клош открывала его взгляду высокие скулы и глаза, которые он помнил закрытыми от удовольствия. Она была прекрасна той холодной, отстраненной красотой, которая говорила: «Я здесь не ради тебя, я здесь ради себя». Но он знал лучше. Он знал, что под этой маской прячется женщина, которая вчера ждала его на ипподроме, которая была готова оставить своего мужа и спокойную и размеренную жизнь ради него.
— Закрой дверь, — сказал Томми, и его голос прозвучал ровнее и спокойнее, чем он сам ожидал. Внутри у него все дрожало, но снаружи это не было заметно, как и обычно. — Садись. Не стой на пороге, как будто собралась сбежать.
Он не встал, не сделал шага навстречу, потому что знал: если он сейчас поднимется и подойдет к ней, то схватит ее за плечи и поцелует так, что все ее перчатки, шляпки и жемчуга полетят на пол. А этого нельзя было допустить. Сначала — разговор. Потом — все остальное.
Он кивнул на кресло напротив, старое, с вытертой бархатной обивкой, которое помнило еще их первую встречу в этом доме.
— Садись, Грейс, — повторил он, и на этот раз в его голосе промелькнули куда более мягкие нотки, почти просящие. — Пожалуйста.
Он смотрел на нее и думал о том, что за последние сутки он выжил только потому, что в какой-то момент решил, что должен увидеть ее еще раз. И вот она здесь. Сердитая, прекрасная, и он понятия не имеет, с чего начать, потому что все слова, которые он заготовил по дороге из Бирмингема, рассыпались в прах, как то письмо в камине Эйды.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Томми смотрел на нее и думал о том, что за последние сутки выжил лишь потому, что в какой-то момент решил: он должен увидеть ее еще раз. И вот она здесь. Сердитая, прекрасная, и он понятия не имеет, с чего начать, потому что все слова, которые он заготовил по дороге из Бирмингема, рассыпались в прах, как то письмо в камине Эйды.
Он молчал еще несколько секунд, потом медленно провел ладонью по лицу, будто хотел стереть с него усталость, въевшуюся за эту ночь глубже, чем грязь свежевырытой могилы.
— Ты ждешь объяснений. И ты их получишь. Только правду.
Голос у него звучал ровно, но теперь эта ровность держалась на одном усилии.
— Я должен был вернуться к тебе. Я собирался. Когда я оставил тебя на ипподроме, я думал, что у меня есть время закончить одно дело, а потом приехать за тобой. Я видел твое лицо и знал: если подойду еще раз, уже не отпущу. Я решил это еще тогда.
Он ненадолго замолчал, словно заново увидел тот день со стороны.
— Только у людей вроде меня ничего не идет так, как решено.
Томми опустил взгляд на свои руки. На костяшках еще темнели ссадины, под ногтями будто по-прежнему сидела земля.
— После ипподрома меня забрали. Не полиция. Другие. Посадили в машину, вывезли за город, поставили на колени у свежей могилы. Она должна была стать моей. Все было приготовлено заранее. Мне оставили ровно столько времени, чтобы понять: на этот раз выхода не будет. И выкрутиться я не смогу.
Он говорил просто, и от этого каждое слово звучало тяжелее.
— Когда человеку приставляют пистолет к голове, все, что еще час назад казалось важным, исчезает. Деньги, дела, месть, враги, гордость. Остается лишь то, без чего ты на самом деле не хочешь умирать.
Томми поднял на нее глаза.
— Это была ты.
Эти слова прозвучали так, будто он давно знал это и лишь теперь перестал скрывать.
— Я стоял там и думал не о том, кого не успел наказать. Не о том, что будет с бизнесом. Не о семье. Я думал о тебе. О том, что не вернулся. О том, что ты будешь ждать, а я не приду. Что последним, что я тебе оставил, станет еще одно обещание, похожее на ложь.
На скулах у него задвигались желваки. Несколько мгновений он смотрел мимо нее, на свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, и видел, должно быть, совсем другое.
— Меня не убили лишь потому, что один человек решил, что я ему еще нужен. Вот и все. Никакого чуда. Меня вытащили из могилы не ради милости. Ради новой работы. Ради еще одной грязи, в которую придется лезть.
Он усмехнулся одними губами, коротко и безрадостно.
— Вот почему я не пришел. Не потому, что передумал. Не потому, что испугался того, что между нами. И не потому, что хотел оставить тебя там одну. В тот час, когда ты ждала меня, я прощался с собой.
Томми подался вперед, упершись локтями в колени.
— Я долго убеждал себя, что поступаю правильно, когда держу тебя в стороне. Что так безопаснее. Что тебе лучше жить своей спокойной жизнью, а мне своей. Я повторял это столько раз, что почти поверил. Но вчера понял: это была не забота. Это была трусость. Мне было проще самому оттолкнуть тебя, чем однажды услышать, что ты уходишь из-за того, кто я такой.
Он произнес это с тем редким презрением, которое обычно оставлял для других, но теперь оно относилось лишь к нему самому.
— Я устал от этого. Устал жить так, будто впереди у меня бесконечный запас времени. Устал думать, что сначала надо закончить одну войну, потом другую, а все остальное подождет. Не подождет. Мне это показали достаточно ясно.
Его голос стал тише.
— Когда ты сказала, что любишь меня и никогда не переставала, я должен был ответить тебе сразу. Должен был признаться в том же, а не прятаться за дела, обстоятельства и весь этот привычный вздор. Поэтому сейчас я буду с тобой честен.
Он медленно выпрямился, не отрывая от нее взгляда.
— Я люблю тебя, Грейс. Любил тогда, когда должен был ненавидеть. Любил все это время, даже когда пытался убедить себя в обратном. И там, у могилы, когда я решил, что это конец, я понял одну вещь. Если у меня вообще может быть хоть какое-то будущее после всего этого, то лишь с тобой.
В комнате стояла плотная тишина. Из коридора не доносилось ни звука. Даже дом Эйды словно замер вместе с ними.
— Я не могу обещать тебе покой. Не могу обещать, что мир вокруг меня вдруг станет чистым и простым. Не могу обещать, что люди, с которыми я связан, исчезнут по щелчку пальцев. Но я могу обещать другое. Что больше не стану лгать. Что не стану отталкивать тебя под видом заботы. Что не позволю страху снова решить все за нас.
Он помолчал, будто и без того уже открыл больше, чем позволял себе за долгие годы.
— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я хочу быть рядом с тобой и нашим ребенком. Не потом, не когда все станет удобно, не когда мир вокруг даст нам разрешение. Сейчас. Потому что я больше не собираюсь терять тебя из-за чужих приказов, собственной глупости и той дороги, которой с меня уже достаточно.
После этого он замолчал. Все самое важное уже прозвучало, и даже больше, чем он мог себе позволить хоть с кем-то из близких раньше. Он так и остался сидеть перед ней, с напряженными плечами, с упрямым, тяжелым ожиданием во взгляде, и ждал.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Томми ответил не сразу. Он только посмотрел на ее руку поверх своей, на тонкие пальцы, сомкнувшиеся на его ладони так естественно, будто им и положено было лежать там всегда. Потом медленно перевел взгляд на кольцо, коротко блеснувшее в полосе света. Взгляд у него потемнел, но задержался на нем всего на секунду. Не из ревности даже. Скорее так человек смотрит на последнюю вещь, которая еще имеет наглость стоять между ним и тем, что он уже считает своим.

Когда она сказала, что прощает его, что тоже этого хочет, он едва заметно выдохнул через нос, будто только теперь позволил себе поверить, что все это происходит наяву, а не осталось там, у края свежевырытой могилы, вместе с землей на ботинках и чужим пистолетом у виска. Со стороны могло показаться, что в нем ничего не изменилось, но Грейс сидела слишком близко, чтобы не почувствовать, как напряжение, стянувшее его плечи и спину, чуть отпустило. Не до конца. Томми Шелби не умел расслабляться до конца. Особенно когда судьба вдруг давала ему именно то, чего он давно перестал ждать.
Он повернул руку так, чтобы крепче взять ее пальцы, и только после этого заговорил.
— Хорошо, — сказал он тихо.
Одно слово. Без красивых интонаций, без лишней благодарности, которая в его устах прозвучала бы чужеродно. Но в этом коротком ответе было больше, чем в длинной речи. Он принял ее согласие так, как принимал все по-настоящему важное: сразу и окончательно.
Томми опустил взгляд к их сцепленным рукам, и когда заговорил снова, голос у него был низким, ровным, уже без той надломленной откровенности, которая прорывалась минутой раньше. Теперь в нем слышалось не признание, а решение.
— Я запомню, что ты сейчас сказала.
Он поднял глаза на нее.
— И не заставлю тебя пожалеть об этом.
В другой момент эта фраза могла бы прозвучать почти резко, слишком по-деловому. Но сейчас в ней было то редкое для него упрямство, которое касалось не бизнеса, а чего-то гораздо более личного. Он не клялся наобум, не давал обещаний ради нужного впечатления. Если Томми что-то произносил вот так, тихо и без нажима, значит, уже начал выстраивать внутри себя новый порядок вещей.

Когда Грейс коснулась его костяшек, он чуть поморщился, скорее по привычке, чем от боли. Потом посмотрел на ее пальцы, на легкое, почти бережное движение, и в лице его мелькнуло что-то такое, что он обычно никому не показывал. Не слабость или растерянность. Скорее недоверие к тому, что с ним вообще можно обращаться вот так.

— Не смотри на них так, — пробормотал он, и в голосе на мгновение появился сухой, почти усталый оттенок. — Это всего лишь руки.

Но сказал он это без настоящего желания отстраниться. Даже наоборот. Будто ему было легче от того, что она держит их, видит следы на коже и все равно не убирает своих пальцев.

Потом он замолчал, выслушивая ее до конца. На словах о том, что теперь он не один, в его лице ничего не дрогнуло, но взгляд сделался внимательнее. Он очень хорошо понял, что именно она имеет в виду. Не просто тревогу за него, просьбу быть осторожнее. Речь шла о границе. О том, что прежняя жизнь, в которой он мог идти напролом и считать, будто рискует только собственной шкурой, закончилась здесь, в этой комнате.

Томми накрыл ее ладонь своей второй рукой, медленно и почти задумчиво, и провел большим пальцем по ее коже.

— Я услышал, — сказал он.

На этот раз чуть жестче. Не потому, что злился. Потому что принимал всерьез.

— И я понял. Я не стану обещать тебе сказку. Ты бы мне все равно не поверила. И правильно бы сделала. Я слишком долго жил так, как жил. Такие вещи не бросают за один день, как старое пальто. Люди, дела, долги, все это никуда не денется только потому, что я решил вести себя прилично.

Он повернул голову к ней.

— Но это не значит, что ничего не изменится.

Последнюю фразу он произнес уже тише.

— Раньше мне было плевать, что со мной будет. Может, не всегда. Но достаточно часто, чтобы это стало привычкой. Теперь этого не будет.

Томми скользнул взглядом по ее лицу, задержался на губах, на глазах, потом снова посмотрел на их руки.

— Ты говоришь о том, что мне надо изменить свою жизнь.

В уголке его рта мелькнула короткая, мрачная усмешка.

— Что ж. Значит, придется.

Он сказал это так просто, словно речь шла о деловой встрече, а не о переломе всей собственной судьбы. Но именно в этом и был Томми. Чем серьезнее становилось решение, тем суше он его произносил.

Потом он чуть подался к ней, сокращая то небольшое расстояние, которое еще оставалось между ними.

— Я люблю тебя, Грейс. Это уже не изменится. И ребенок тоже не станет для меня красивой мыслью, о которой можно поговорить и забыть. Я понял, что ты сказала. Насчет нас. Насчет него. Или нее.

Его голос на последних словах стал неожиданно мягче, совсем немного, но достаточно, чтобы это было слышно.

— Так что да. Я буду осторожнее. Ради вас.

Он поднял ее руку и прижался губами к костяшкам коротко, почти сдержанно, но в этом было куда больше, чем в любой показной нежности. Потом, не отпуская ее пальцев, добавил уже привычным, суховатым тоном, будто возвращал себе равновесие:

— И в могилу сегодня я точно не собираюсь. У меня появились другие планы.

На этот раз в его голосе все-таки прозвучало нечто похожее на живое тепло. Не шутка даже, а редкая попытка снять с нее тот ужас, который он сам только что перед ней разложил по частям.

— Ты хотела, чтобы я говорил. Я говорю. Ты хотела, чтобы я думал не только о себе. Буду. Но взамен мне нужно одно. Ты, Грейс.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Томми слушал ее, удерживая в своей ладони ее руку. На обещании непременно обижаться, когда он недоговаривает, уголок его рта дрогнул. Вот в это он верил безоговорочно. Грейс умела добиваться ответов еще в «Гарнизоне», где остальные предпочитали лишний раз не задавать ему вопросов.
— Значит, в этом смысле ничего не изменится, — произнес он.
Ее пальцы касались коротких волос на затылке. Он чуть склонил голову к ее ладони, позволяя этому движению продолжиться. Обычно чужие прикосновения требовали от него внимания: кто подошел, зачем, что собирается сделать. С Грейс он мог хотя бы ненадолго об этом забыть и расслабиться.
На словах о поддержке его улыбка стала менее заметной. Он знал цену таким обещаниям. Однажды она уже выбрала его, хотя могла уйти и оставить Кэмпбеллу все, ради чего приехала в Бирмингем. Томми помнил это ничуть не хуже, чем ее предательство. Теперь она снова предлагала ему доверие, и на этот раз он хотел распорядиться им лучше.
Он провел большим пальцем по ее руке.
— Если ты со мной не согласна, говори мне об этом.
Томми посмотрел ей в глаза.
— Только мне, Грейс. До того, как решишь действовать.
В его голосе прозвучала знакомая сухость, но ладонь по-прежнему держала ее пальцы. Он слишком хорошо знал ее упрямство, чтобы принять обещание быть рядом за готовность подчиняться. Да и вряд ли полюбил бы ее так, если бы она соглашалась со всем подряд.
Ее последний вопрос заставил его задержать взгляд на губах. Ответ мог подождать еще несколько секунд. Томми высвободил руку, коснулся ее щеки и поцеловал. Он уже успел наговорить больше, чем собирался, когда ждал ее на этом диване. Сейчас ему хотелось почувствовать, что она действительно здесь, а не продолжать убеждать ее словами.
Отстранившись, он оставил ладонь у ее лица.
— Есть одно дело.
Большой палец скользнул по ее скуле, прежде чем он опустил руку.
— Я хочу открыть честный бизнес.
Томми произнес это без улыбки. Ему было важно, чтобы она услышала именно то, что он имел в виду, а не приняла эти слова за очередное обещание, сделанное после поцелуя.
— Один. Законный, с самого начала. Я не собираюсь говорить тебе, что завтра все дела Шелби станут чистыми. Но у нас будет предприятие, которому не понадобится прикрытие.
Он поправил край пиджака и снова повернулся к ней, оставаясь сидеть рядом.
— Деньги для этого есть. Осталось правильно их вложить.
Прежде он говорил о расширении так, будто любая возможность непременно должна была стать его. Теперь впервые собирался выбрать дело еще и по тому, чего оно от него не потребует. Конечно же, не из-за внезапного уважения к закону. Ему нужен был доход, за которым не придется каждый раз идти с оружием.
— Старые дела останутся. Пока. Ты должна это понимать. Но я хочу, чтобы у нас было что-то свое, что работает честно. И приносит деньги.
В этом он видел вполне конкретное начало. Он умел строить предприятие, находить нужных людей, заставлять их выполнять работу. Для этого ему не требовалось становиться другим человеком. Требовалось иначе использовать то, что он уже умел.
Томми снова взял ее руку.
— Я расскажу семье на собрании. О деле и о том, что мы поженимся.
Он произнес последние слова чуть тише, посмотрев на нее.
— Поедешь со мной.
Ее присутствие наверняка осложнит разговор. Полли помнила слишком многое, и Томми не рассчитывал, что известие о свадьбе заставит ее забыть. Но обсуждать Грейс в ее отсутствие, выслушивать обвинения, а потом пересказывать ей удобную часть семейного совета он не собирался. Грейс должна была знать, как действительно обстоят дела.
— Хочу, чтобы ты была там. Слышала все сама… Ты сказала, что на моей стороне. Хорошо. На семейном собрании мне это пригодится.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка