У него было все, о чем только можно было мечтать: женщина, которая призналась, что никогда не переставала его любить, носившая его ребенка под сердцем; процветающий бизнес; деньги. И в этот самый момент, когда он оказался на вершине мира, его словно низвергли вниз, показав собственную слабость, беспомощность и ничтожность.
Томми Шелби стоял на коленях на краю могилы, которая очень скоро станет его. Безымянная и потерянная. Будто бы он снова во Франции, и нет ни единого шанса, что он выживет или будет похоронен по цыганским традициям. Его плоть съедят не черви, а дикие животные, да собаки, его кости растащат в разные стороны хищники. Такой бесславный конец ожидал его.
Несправедливо. Впрочем, Томми привык, что справедливость существует только лишь в том случае, когда все в его руках, когда он успевает быть на шаг впереди. А сейчас он опоздал, и земля под его коленями показалась ему неожиданно холодной для июньской погоды.
Он не услышит, как его ребенок скажет первое слово, не увидит, как тот сделает первые шаги и не сможет подхватить его, перед тем как эти самоуверенные движения закончатся падением и слезами. Томми никогда вновь не почувствует поцелуя Грейс на своих губах. Не сможет получить прощение Лиззи. Не сообщит Мэй, что она поставила не на ту лошадь и проиграла. Не услышит ворчание Полли, что он вновь портит жизнь ее мальчика, а Майкл не расскажет ему, что хочется остаться в семейном деле. Томми не пройдет больше с братьями по улицам Бирмингема, чувствуя, что они принадлежат только им.
Это все было неважно, потому что скоро станет никому неинтересной историей. И вряд ли кто-то когда-нибудь узнает, как закончилась его жизнь.
Грейс уедет в Америку с мужем. Лиззи, вероятно, снова станет проституткой. Мэй найдет себе нового, но на этот раз породистого, а не дикого, коня. Полли попытается защитить пока еще невинную душу Майкла, но определенно потерпит неудачу, потому что в этом парне куда больше тьмы, чем она способна увидеть даже своим цыганским взглядом. Артур и Джон потеряют Лондон, который отберет у них Альфи, а затем и Бирмингем. Неминуемо. Джон уедет, следуя за Эсме и детьми. А Артур… Артур либо закончит давно начатое с веревкой на шеи, либо будет убит. Несмотря на всю грозную внешность и взрывной характер старшего брата, его душа была истерзана и все больше теряла связь с реальностью.
Пыль, поднятая ветром с полей, оседала на воротнике его пальто, и Томми вспомнил, как точно так же пахло во Франции в первую неделю затишья перед большим наступлением: сухой землей и ложным спокойствием.
Он не слушал обращенных к нему слов, не чувствовал тепла последних лучей заходящего солнца. Он смотрел вниз, в эту неглубокою, аккуратную, и словно бы вымеренную по его росту могилу, и думал о том, что славные парни из «Красной правой руки» знают свою работу — даже лишнего дюйма не оставили, будто снимали мерку с живого. И это было смешно, потому что за всю свою жизнь Томас Шелби никогда не стоял так прямо и так спокойно, как сейчас, когда его поставили на колени.
Весь тот груз, что он взвалил себе на плечи, будто бы враз его покинул. От него больше ничего не зависело.
Он прикрыл глаза, дожидаясь казни.
— В суровую зимнюю пору… — эти слова должны были стать последними. Так они условились еще тогда, в туннелях. И, кажется, там они так и остались.
Резкий удар ногой в плечо, и Томми полетел вниз, в могилу. Выстрелы раздались мгновенно, и он успел лишь прикрыть голову руками, будто бы это могло его защитить. Но боли не было. Он лежал ничком, ожидая последний выстрел, и даже мысленно попрощался с собой, с этим светом, с Грейс и с сыном, которого никогда не увидит. Но ничего не происходило.
— В ближайшее время мистер Черчилль переговорит с вами лично, мистер Шелби, — голос прозвучал над ним неожиданно. Пистолет все еще был направлен в его сторону, но похоже оставшийся солдат убивать его не собирался.
Томми едва ли понимал то, что ему говорят. Он смотрел в мертвые глаза лежащего рядом мужчины.
Он все еще не верил своей удачи, когда поднял взгляд на оставшегося в живых наемника.
— У него есть для вас задание. Мы с вами свяжемся. Хватит валяться! Вылезайте из могилы. И уматывайте отсюда!
Что это значит? Он ожидал любого исхода, но не такого. Казалось, стоит ему подняться, как выстрел его догонит. Может в спину, а может и в грудь. Томми подтянулся на руках, не смея выпускать своего палача и спасителя из поля зрения.
Только отойдя на пару шагов, он позволил себе развернуться и пойти быстрее. Его трясло. Ноги слушались с трудом. Спустя несколько десятков шагов Томми споткнулся о борозду, оставленную машиной наемников и рухнул лицом в грязь, с остервенением ударил по земле кулаками и выругался, чувствуя, как тяжело ворочается язык в пересохшем рте.
Сегодня ему повезло. Смерть прошла мимо на расстоянии одного шага. Он все еще кому-то был нужен, и игра становилось все опасней и все менее предсказуемой.
А неизвестность Томми не любил больше всего.

***

Он шел три часа, прежде чем серые ленты дороги сменились знакомыми фабричными трубами. Дорогие ботинки промокли от росы и были заляпаны грязью, в которую он ступал на обочине. Пальто перепачкалось. Рана на виске чесалась и саднила. Но он шел, потому что останавливаться значило лечь и не встать.
Думал Томми о двух вещах, и обе жгли изнутри сильнее, чем что-либо еще. Первое: Кэмпбеллу лучше быть мертвым. Иначе легкой смерти ему не заполучить. Томми надеялся, что Полли осуществила задуманное. Но если нет, он будет рад сделать это лично. Второе: Грейс. Ее запах, ее глаза, ее голос, когда она сказала, что ожидает ребенка. Он не хотел признаваться себе, что эти две мысли в его голове, месть и любовь, переплелись так тесно, что он уже не мог отделить одно от другого.
Она ждала его на ипподроме. Простояла, наверное, до вечера, пока муж, этот банкир Клайв Макмиллан, не увез ее обратно в лондонский «Ритц». Она ждала Томми, а он лежал в яме, жевал глину и думал, что все кончено.
Вместо Гаррисона, где сейчас наверняка собрались все Козырьки после победы над людьми Сабини, Томми пошел в контору. Сейчас ему больше нужно было одиночество, чем шумная компания и безудержное веселье. А еще он хотел проверить, как обстоят дела с еще одним пари.
Майкл, спящий в кресле, потянулся и поднялся, когда Томми ударил ногой по столу, за которым тот спал.
— Мы с Полли заключили пари, — заметил Томми, кивая на закрученные купюры на столе и указывая на Майкла, по пути в свой кабинет. — Один говорил, что ты возьмешь деньги и уедешь, другой – что останешься.
Томми взял бутылку ирландского виски и два стакана.
— Она хочет, чтобы я остался, — - заметил Майкл с легкой улыбкой на устах.
— Знаешь, желания Полли до сих пор остаются для меня загадкой, — Томми поставил стаканы на свой стол и наполнил оба, подталкивая один в сторону Майкла.
— Я принял решение. Я хочу заработать реальные деньги. С тобой, — сообщил Майкл. И Томми поднял свой стакан, а затем ударил им по стакану Майкла, и опрокинул в себя виски, наслаждаясь его обжигающим вкусом.
Он тяжело опустился в свое кресло, устало прикрывая глаза.
— У меня есть кое-какие идеи по развитию нашей компании. А еще я собираюсь жениться, — поделился Томми, открывая глаза и всматриваясь в потолок.

***

Он не мог спать. Каждый раз, когда Томми закрывал глаза, он снова падал лицом в могилу, слышал выстрелы, чувствовал вкус земли на языке. Перед глазами стояла та яма, и никакой виски не мог это затмить. В половине третьего он встал, завел свой черный Ford Model T и отправился в Лондон, потому что оставаться на месте было хуже смерти.
Дорога была мокрой после ночного дождя, туман полз над полями, и Томми вел машину с надеждой, что Грейс не успела воспользоваться его предложением и не сказала мужу, что беременна, подарив ему шанс стать отцом чужого ребенка.
Он подъехал к дому Эйды после рассвета. Замки сестра так и не заменила, так что Томми отпер дверь и зашел внутрь. Эйда спустя мгновение мелькнула на лестнице второго этажа и удивленно посмотрела на него.
— Томми? Что случилось? — прошептала она достаточно громко, чтобы он услышал.
— Полли здесь?
— В гостевой наверху. Приехала вчера вечером.
Томми кивнул.
— Мое письмо, — сказал он, поднимая голову и смотря на нее. — То, которое я оставил тебе перед скачками. Верни его.
Эйда на мгновение замерла, потом вздохнула, спустилась вниз и повела его в гостиную, где из книжного шкафа вытащила конверт. Она протянула его Томми, и он сразу почувствовал неладное — конверт был новый, на том, он сам надорвал уголок, когда заклеивал.
— Ты читала, — сказал он, даже не спрашивая. Внутри у него все вскипело, но не от злости, а от разочарования.
— Томми, я беспокоилась о тебе, — голос Эйды дрогнул. — Я испугалась. Я думала, что никогда тебя больше не увижу.
Она стояла перед ним, бледная, и Томми вдруг понял, что это та же самая Эйда, которая ничего не боялась, та же самая, которая вышла замуж за коммуниста и устроила скандал на всю семью. Он не мог на нее злиться, усталость была сильнее.
Он вытащил из кармана спичечный коробок, чиркнул о серную полоску на боку и поджег угол конверта. Бумага занялась мгновенно. Пламя побежало вверх, пожирая слова, написанные его угловатым, неровным почерком.
Никто не должен был знать, что он сделал для Кэмпбелла и почему. Все в прошлом.

***

Лондон пах дождем и угольным дымом. Томми так и не смог сомкнуть глаз этой ночью. К Ритцу он подъехал ранним утром и остановил свой Форд у служебного входа. У дверей курил мальчишка-посыльный, лет двенадцати, в кепке набекрень и куртке на вырост.
— Эй, — Томми протянул сложенную вчетверо записку. — Передай это Грейс Макмиллан, которая остановилась в этом отеле. Отдашь записку ей лично в руки, — вместе с бумагой он дал мальчишке купюру, которая вполне возможно была равна его месячному заработку.
В записке было всего несколько строк:
«Приезжай в дом Эйды после полудня. Адрес ты знаешь. Нам надо поговорить. Я буду ждать. — Т.»
Он сел за руль, завел мотор и выехал на пустую дорогу. В зеркале заднего вида отель становился все меньше, и Томми поймал себя на том, что улыбается. Это была невеселая улыбка, скорее усталая, но она была.
Он подумал о том, как сядет с Грейс в гостиной Эйды и посмотрит ей в глаза. Он не скажет много слов, потому что не умеет говорить красиво. Главное, он попросит ее стать его женой.
И она скажет «да». Потому что Грейс всегда говорит ему «да», даже тогда, когда должна говорить «нет». И если она скажет «нет» сейчас, то он все равно будет ждать, потому что он давно понял одну вещь: некоторые люди стоят того, чтобы ждать их всю жизнь.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка

Он услышал звонок из прихожей. Резкий, пронзительный звук, который разорвал тишину дома Эйды на части, и в этот самый момент Томми понял, что все его тело превратилось в тугую струну, натянутую между желанием вскочить и железным правилом никогда не показывать слабость. Он сидел в гостиной на том самом диване, где несколько недель назад они с Грейс оказались так близко, что он мог слышать биение ее сердца, и сейчас этот диван казался ему электрическим стулом. Каждое прикосновение к обивке напоминало о том, как ее светлые волосы рассыпались по этой же подушке, как ее голос, прерывающийся от дыхания, шептал его имя в темноте.
Из прихожей донеслись приглушенные голоса. Эйда что-то говорила своим обычным, чуть надменным тоном, а потом второй голос, куда мягче ответил ей. Томми не разобрал слов, да и не пытался. Внутри у него все перевернулось, потому что этот голос он узнал бы из тысячи. Тот самый, который когда-то сообщил ему, что она работает на Кэмпбелла, а потом, спустя годы, тот же самый голос сказал ему, что она любит его, и никогда не переставала любить. И между этими двумя фразами целая жизнь, которую он прожил, не замечая, что все дороги ведут обратно к ней.
Его ладони, обычно такие уверенные, когда сжимали руль или рукоятку револьвера, сейчас лежали на коленях неподвижно, и Томми поймал себя на том, что рассматривает собственные пальцы. Грязь под ногтями так и не удалось полностью смыть, и это напомнило ему ту могилу, когда он попрощался с жизнью и с ней. Он тогда подумал, что никогда больше не увидит ее лицо, не почувствует запаха ее духов, не услышит, как она смеется, тем редким, настоящим смехом, который она позволяла себе только с ним. А теперь она стояла в двух шагах, за дверью, и это было почти невыносимо, потому что надежда оказалась тяжелее, чем отчаяние.
Шаги в коридоре стали громче. Эйда сказала что-то вроде «он там», и Томми услышал, как сестра отошла в сторону, оставляя Грейс одну перед дверью в гостиную. Он вдруг понял, что не знает, как должен выглядеть человек, который вчера стоял на коленях перед собственной могилой, а сегодня собирается сделать предложение женщине, которая принадлежит другому. Ссадина на виске, прикрытая волосами, уже запеклась, но все еще саднила, и он машинально потрогал это место кончиками пальцев, будто проверяя, что он все еще здесь, все еще живой, все еще Томас Шелби, который не боится ни людей, ни самой смерти, но его до чертиков пугает, что она войдет и посмотрит на него с той холодной вежливостью, с которой смотрят на чужих, и сообщит, что все сказанное ей было лишь шуткой.
Дверь открылась.
Томми поднял голову. И мир перестал существовать за пределами этой комнаты. Она стояла на пороге, залитая светом, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, и это было несправедливо, до боли несправедливо, потому что она выглядела так, словно вышла с полотна художника, а не приехала из отеля, где ее ждал законный муж. Небесно-голубое платье обтекало ее фигуру, как вода, шляпка-клош открывала его взгляду высокие скулы и глаза, которые он помнил закрытыми от удовольствия. Она была прекрасна той холодной, отстраненной красотой, которая говорила: «Я здесь не ради тебя, я здесь ради себя». Но он знал лучше. Он знал, что под этой маской прячется женщина, которая вчера ждала его на ипподроме, которая была готова оставить своего мужа и спокойную и размеренную жизнь ради него.
— Закрой дверь, — сказал Томми, и его голос прозвучал ровнее и спокойнее, чем он сам ожидал. Внутри у него все дрожало, но снаружи это не было заметно, как и обычно. — Садись. Не стой на пороге, как будто собралась сбежать.
Он не встал, не сделал шага навстречу, потому что знал: если он сейчас поднимется и подойдет к ней, то схватит ее за плечи и поцелует так, что все ее перчатки, шляпки и жемчуга полетят на пол. А этого нельзя было допустить. Сначала — разговор. Потом — все остальное.
Он кивнул на кресло напротив, старое, с вытертой бархатной обивкой, которое помнило еще их первую встречу в этом доме.
— Садись, Грейс, — повторил он, и на этот раз в его голосе промелькнули куда более мягкие нотки, почти просящие. — Пожалуйста.
Он смотрел на нее и думал о том, что за последние сутки он выжил только потому, что в какой-то момент решил, что должен увидеть ее еще раз. И вот она здесь. Сердитая, прекрасная, и он понятия не имеет, с чего начать, потому что все слова, которые он заготовил по дороге из Бирмингема, рассыпались в прах, как то письмо в камине Эйды.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка