Из всех качеств, необходимых писателю как воздух, Элджей бесспорно обладал, по меньшей мере одним — отличной памятью.

Лучше всего, впрочем, он запоминал не события, не имена, не даты или цифры, а скорее яркие картины и состояния. Иногда длительные, со всей последовательностью мелких деталей, что разворачивались перед ним как в замедленной съемке. А иногда просто проблески ощущений, будто вспышка фотоаппарата или залп из хлопушки.

Он хорошо помнил, как пахло в огромном многоквартирном доме его детства — чужими ужинами за закрытыми дверями, старыми вещами и скрытыми от любопытных глаз секретами. Помнил каждую до единой веснушки на лице первой девчонки, которую поцеловал. Помнил, как скрипела третья сверху ступенька на лестнице, что вела в библиотеку его колледжа, если наступить ближе к краю. Помнил вкус дешевого кофе из автомата у вокзала, откуда он отправлялся на выездные задания, впервые в жизни устроившись в какую-то желтую газетенку, и даже мог в подробностях описать его - ту легкую, почти металлическую горчинку и незабываемый привкус пластика. А иногда в память намертво врезалось что-нибудь несуразное: как необычно свет ложился на стол от фар проехавшей за окном ночью машины, пока он работал над очередным провальным рассказом. Как угрожающе гудел системный блок старого компьютера в издательстве, если перегружался. Ощущение знакомой клавиатуры под пальцами.

Порой ему казалось, что он не живет, а архивирует данные, чтобы потом отфильтровать, отобрать лучшее и пустить в текст. Очень долгое время он даже воспринимал это как знак, что он правильно выбрал профессию. И он был благодарен за такой дар.

Пока этот дар не стал проклятием.

***

Аварию он запомнил не хуже всего остального, может быть, даже лучше. Правда, по непонятной причине это событие раскололось в его воспоминании на множество разрозненных, идеально зафиксированных фрагментов.

Вот резкое движение впереди и ослепляющий свет чужих фар.

Вот короткий звук тормозов — не визг, а именно срыв, сопровождающийся странно мягким, каким-то неправильным ощущением скольжения.

Вот внезапно оказавшийся почти перед самыми глазами руль.

И наконец, вот он - сам удар. Такой глухой, плотный и абсолютно не похожий на то, что представляешь себе при слове "столкновение".

Подушка безопасности раскрылась мгновенно, с оглушительным хлопком и таким же запахом — острым, химическим, почти сладким. И сразу Элджея отбросило назад, будто вместе с тем возвращая ему, на секунду сжавшемуся и оцепеневшему, все физические ощущения.

Левый глаз ослепила болезненная, горячая вспышка боли, как от сварки. А потом он резко почувствовал давление, будто всю голову сжали тиски, и тотчас же — темнота. Запомнилось только, как эта темнота звенела, все тише и тише, пока он не погрузился в полное забытье.

***

Очнувшись в клинике, он решил, что ему повезло: ничего серьезного, даже ни одного перелома. Только куча отвратительных синяков, ссадины и головная боль, с которой вполне справлялись таблетки. Ну и вдобавок глаз, красный и раздраженный, но тогда это казалось пустяком.

Элджей не придал значения ничему. Ему слишком важно было продолжать жить как раньше, по накатанной, быстро и без долгих остановок.

Дни его всегда были сшиты из дедлайнов - тексты, правки, еще тексты. Просыпался он ближе к полудню и сразу проверял почту в надежде получить (или хотя бы разок не получить) ответ от кого-нибудь из редакторов. Заправившись кофе и остатками еды из холодильника, он часа за три-четыре доводил до ума парочку опусов. И только когда окончательный вариант бывал одобрен, наконец приводил себя в порядок и, прихватив ноутбук, отправлялся куда-нибудь в кафе.

Там начиналась "вторая смена" - Элджея ждала уже чуть менее спешная работа. Может быть, ему предстояло закончить пространный очерк, за который не обещали платы, но сулили попробовать протолкнуть на какой-нибудь конкурс. Или подходила очередь вносить лепту литературного негра в произведение какого-нибудь раскрученного пустышки. Или, возможно, даже выпадал шанс поработать над собственными идеями, хоть это случалось и не слишком часто.

Проведя большую часть вечера таким образом, Элджей направлялся проветриться. Нередко он встречался с кем-то из приятелей или шел на одноразовое свидание, но чаще просто бродил по улицам и наблюдал. Дышал жизнью города. А заканчивалась его передышка всегда одинаково - он забегал в круглосуточный магазинчик, или же брал что-нибудь нехитрое "на вынос", и возвращался домой, чтобы до утра просидеть над новой статьей. По ночам ему отчего-то работалось особенно хорошо, а утренний свет, напротив, легко погружал его в сон часов на шесть до следующего полудня.

Иногда он с усмешкой думал о себе как об акуле — той, что вынуждена постоянно двигаться, прогоняя воду через жабры, ведь иначе перестанет дышать. Поэтому он и не любил останавливался.

***

Изменилось все не сразу. Сперва он держался и даже попытался сохранить прежний ритм, лишь заменив вылазки из дома заказом пиццы или еще какой-нибудь годной для восстановления душевного равновесия быстрой еды. Работоспособность сильно снизилась, но зато и отвлекаться он стал меньше - ведь спать ему мешали кошмары, а выбираться куда-то с друзьями - частая головная и порядком подпорченный (лишь временно, как он надеялся) внешний вид. Так что поначалу Элджей направил все силы на то, чтобы на работе авария никак не сказалась.

Возможно, именно поэтому первые симптомы прошли для него почти незаметно. Сухость в глазах легко было списать на то, что он больше времени стал проводить за ноутбуком. А когда в левом глазу началась резь, будто песчинка застряла, то недавняя травма в памяти все же всплыла, но скорее как удобное объяснение, а не новый повод для опасений.

Недели две состояние ухудшалось почти незаметно. Покраснение глаза, появлявшееся за время работы, перестало проходить после отдыха. Свет стал раздражать, особенно от экрана. Элджей стал чаще моргать и тереть глаз, хотя знал, что делать этого не стоит. А потом ему время от времени начало казаться, что текст на экране слегка "плывет", как если бы буквы теряли резкость оттого, что кто-то чуть-чуть смазал фокус. Но он списывал это на усталость до последнего и продолжал работать.

А еще через пару недель резко стало хуже: перед глазами замелькали блики, так что свет от лампы растекался, как масло по воде. Белые строки на черном фоне начинали будто светиться, окруженные неясным ореолом.

Элджею все чаще приходилось щуриться. А иногда он даже закрывал левый глаз и ловил себя на том, что так легче.

К врачу он пошел слишком поздно. Диагноз прозвучал одновременно знакомо и совершенно бессмысленно: травматическая катаракта. Вроде бы, значение каждого слова по отдельности он знал, но было почему-то трудно объединить их оба вместе и применить к себе.

Его предупредили, что помутнение уже началось и может прогрессировать. "Может" звучало почти обнадеживающе. Но оказалось, что не "может", а "точно будет". Прописанное лечение почти не помогало. Капли снимали раздражение, но не останавливали процесс. А операцию сразу делать не могли, так как состояние было нестабильным и риск осложнений при, как выяснилось, толком недолеченном сотрясении головы - высоким.

"Нужно наблюдать," — повторяли врачи.

И Элджей наблюдал. Каждый день. В каждом зеркале.

Пока не обнаружил, что оттуда на него смотрит какой-то незнакомый человек неопределенного возраста с почти побелевшим зрачком на раскрасневшемся левом глазу, который он пытается прикрыть капюшоном толстовки и отросшими волосами.

Он попытался не сдаваться. Новую работу он брать опасался и кое-что из заданий даже был вынужден спешно передать в чужие руки, но решил закончить хотя бы то, где сроки позволяли ему не слишком торопиться.

Однако это раньше работа была его спасением. Раньше он мог сидеть за компьютером часов по десять без остановки. Входить в текст, как в поток. Теперь — двадцать минут, максимум тридцать, а потом — резь, слезы и туман. Конечно, он пытался делать паузы, выжидать и возвращаться снова. Но потом снова и снова наталкивался на ту же стену.

Он даже отдохнуть толком не мог, потому что стоило закрыть глаза, как перед услужливая память воспроизводила сцену аварии. Или виделось что-то еще похуже - ведь на воображение Элджей тоже никогда не жаловался, а страх питал его фантазию как ничто другое.

И вот, в последние дни, он все чаще сидел вечерами в своей комнате, уставившись в стену и бездумно наблюдая игру теней, что трепетали от каждой вспышки фар пролетающих мимо автомобилей.

Время от времени ему начинало казаться, что одна из теней отделяется от других. Как-то обособляется от них, вытягивается и будто бы даже пытается к нему потянуться.

Обычно он прерывал этот бред тем, что резко моргал и прикрывал больной глаз. Все возвращалось в норму, и потом он даже мог бы спокойно забывать о случившемся - если бы не его великолепная память.

Память же каждый раз напоминала, что он не первый раз видел ту самую тень. Что она каждый раз неизменно дразнила Элджея, появляясь редкие моменты отдыха. Что она также являлась ему даже в снах.

Память снова и снова говорила, как именно он избавлялся от тени - прикрыв ладонью левый, "негодный" глаз. Она же подсказывала: ведь пока никому неизвестно, что же будет, если дать этому глазу смотреть дальше?

И однаждый, наконец, он не выдержал искушения. Проклиная себя за то, что не только почти ослеп, но и чокнулся, Элджей все же сделал это.

Он закрыл на этот раз правый, свой "живой" глаз.

И взглянул только "мертвым".