Золотое утро ударило Сансу по голове и вырвало из ночного кошмара. В нём она забилась в угол, скорчилась, как жаба, порезанная, кровоточащая, в последнем приступе человечности подтягивающая остатки изорванной одежды, пряча ноги, живот, грудь. Вилы и грабли ощерились на неё железными зубами, а Санса клацнула своими в ответ, рыча, — голос древней крови призывал не то рухнуть на спину, в жесте покорности подставляя брюхо, не то броситься грудью на живой терновник, состоящий из мотыг, серпов и проклятий.
[indent] «Они узнали», — стращал животный клёкот в голове, — «они всё о тебе узнали, демоническое ты отродье. Однажды они уже одолели драконов, забив насмерть в их же логове, а тебя затопчут и не моргнут! Так далеко от дома…»
[indent] — Домой!.. — невнятный хрип поцарапал глотку изнутри, и Санса подпрыгнула на кровати, поглощённая пышными перинами и покрывалами, расшитыми узором в виде цветущего репья. Санса вцепилась пальцами в переливающуюся шёлковую гладь, ощущая изводящую её дурноту, — воспоминания о вчерашнем дне, чуть не ставшем для неё последним, заставило Сансу перегнуться через край постели и срыгнуть в ночной горшок жёлтую пенистую рвоту. Кожа под волосами, лопнувшая от брошенного кем-то камня, взорвалась болезненной пульсацией, голова, и без того тяжёлая, потянула её обратно на подушку, но Санса побоялась засыпать. Беспокойная ночь прошла дурно, каждый час её будил то шелест взметнувшейся от сквозняка кружевной шторы, то хохот ночных часовых, нёсших службу у неё под окнами, и каждый раз уснуть обратно не давали неудобно путающиеся в одеяле ноги и такие же сумбурные мысли.
[indent] Уснуть в полном смысле этого слова Сансе удалось лишь тогда, когда горизонт прошила бледно-серая стрела рассвета; а потом случился этот сон, заставивший её вспомнить досконально, что она натворила.
[indent] Тошнотворный ком снова подкатил к корню языка. Санса спустила ноги на прохладный камень пола, усыпанного свежим тростником, и принялась наворачивать по комнате круги, не зная, куда деться от этих мыслей. Жёсткие задубевшие руки черни трогали её, они задрали обе её юбки, держа бедра раздвинутыми, а руки пригвоздили к полу. Огромное создание, масса разъярённой исхудавшей плоти, нависшая над ней, истекавшая кислым серым потом, капала на неё слюной, — в тот момент они перестали быть для Сансы просто людьми с прилипшими к хребтам животами от голода. Это было единое чудовище о нескольких головах, ногах, руках и других конечностях, от мысли о которых желудок вновь опасно скрутило, но в нём, по всей видимости, не плескалось даже желчи, чтобы её исторгнуть. Санса замедлилась и встала посреди комнаты, поджав пальцы на ногах и обняв себя поперёк живота. Она помнила, что она сделала, каждое мгновение, хоть и была она сама собой лишь отчасти.
[indent] «Кусай!» — приказал собачий бесстрашный вой, призрачно лизнувший Сансе затылок, — «кусай же, даже твоих коровьих зубов должно на это хватить!»
[indent] Это было удивительно легко, не сложнее, чем отхватить кусок яблока. Отвращение отхлынуло, сжалось в углу её души вместе со страхом, оставив лишь глухую, несгибаемую волю выжить любой ценой. Запястья заныли и вспухли — Санса только сейчас рассмотрела на них сизо-бурые следы синяков в виде крупных ладоней — мгновение холода омерзительно лизнуло её промеж беззащитных бёдер, и когда насильник допустил ошибку и наклонился слишком низко, Старк совершила свой бросок.
[indent] Крови было так много, что казалось, будто кто-то сделал пробоину в бочке с вином. Проклятья посыпались на неё с ударами, — Санса смогла только напрячь живот покрепче, ведь сжаться, точно пойманной гусенице, ей не дали. Собачий ожесточённый лай торжественно громыхал в голове, но это звериное исступлённое рвение атаковать не имело ничего общего со сложной человеческой яростью и мстительностью, — это был лишь страх и веление чувств смутно Сансе знакомых, испытанных ею во снах, в которых азарт охоты мешался с тривиальной пустотой в желудке. Она не ощутила триумфа, но украла у Неведомого себе немного времени, пока безносый вопил от ужаса и боли, а Санса не испытывала ничего по этому поводу, — лишь молила невесть кого, чтобы эта пытка поскорее закончилась.
[indent] Её молитвы в конце концов были услышаны. Свист железа, рассекавшего плоть с той же лёгкостью, что и воздух, смешался с криками и рёвом, с осклизлым шмяканьем выпущенных кишок на землю, с горячим запахом крови и ржавчины. Когда Санса осмелилась поднять взгляд на широкую непроницаемую тень, упавшую сверху, она невольно потянула руки, как маленькая, и наконец смогла расхныкаться, давая слезам и соплям смешаться с кровью. В детстве, расквасив голову о скользкий речной камень, залитая алым и струящимся, она также тянула руки к Джону, потерявшемуся на долю мгновения в собственном потрясении. Мужчина, спасший её, предельно знал, что делал, — об этом говорил его тяжёлый крепкий шаг, его ровное, ничуть не сбившееся дыхание, и его взгляд, не затуманенный ни слезами, ни сожалениями.
[indent] — Боги!.. — вырвалось, наконец, у неё, и Сансе пришлось задавить свои рыдания ладонью, смяв губы. Она не хотела, чтобы прислуга подняла тревогу и зашла к ней, потому что боялась, что не сможет держать в себе этот грех, эту тяжесть, эту богомерзкую ересь. То, в чём обвиняли Робба и его армию, называя исчадиями Седьмого Пекла, вдруг перестало казаться порочащей клеветой, призванной очернить романтический облик медноголового Молодого Волка в сияющей бронзовой короне. Ведь если на подобную крайность оказалась способна Санса, то может ли статься, что способны и другие северяне? Вздрогнув, Санса оглянулась на затворённую изнутри дубовую дверь. Нет, решила Санса, никто, даже лунные горцы не поняли бы подобного гнусного акта самозащиты.
[indent] Успокоившись и кликнув служанок, Санса решила, что перво-наперво необходимо вернуть себе человеческий облик. Но даже искупавшаяся, надушенная, одетая в свежую камизу и платье, она продолжала носить на себе прикосновения вчерашнего дня как грязное бельё. Ватная тяжесть в голове переросла в стучащую в ушах боль, и виной этому горький и въедливый запах дыма, — служанки рассказали ей, что так называемые «хлебные бунтовщики» учинили поджоги с погромами.
[indent] — Девять трапез до анархии… — только и смогла обронить девушка давно вычитанное в книгах крылатое выражение; кто его автор, Санса не помнила.
[indent] Навязчивые мысли изводили её, лишив аппетита, и даже лёгкое касание до собачьих чувств заставляло испытать странную чесотку у корней клыков. Луна, вертевшаяся у ног точно флюгер в ветренную погоду, не понимала душевных терзаний своей двуногой подруги, лишь довольная тем, что Сансу оставили в покое, не опорочив и не убили. Вызывающая в своей простоте цель — выжить — была достигнута, а это значило, что про всё прочее можно просто забыть. Но Санса знала, что она не забудет. Всеми бунтовщиками руководил лишь голод и тяготы выживания на грязных улицах, на которых никто в полной мере не мог быть защищён, — сыновья чьих-то несчастных матерей, однажды оставленные на произвол судьбы, жили жизнь, наполненную выбором без выбора; это рассказал ей однажды отец, об этом она читала в мейстерских трудах по истории Семи Королевств, зевая и до конца не понимая глубинные предпосылки таких народных волнений.
[indent] Жаль, что в Сансе не оказалось достаточно ума, чтобы проникнуться болями простолюдинов через чернильные строчки на конопляных бумажных страницах, — может, ей удалось бы вовремя развернуться в замковом подворье, сославшись на дурноту и жару удушливого дня. Мирцелла бы уж точно пережила отсутствие будущей невестки на прóводах при её отплытии в Дорн.
[indent] В замке, где на её вопросы никто не смог бы дать вразумительных ответов, Санса могла полагаться только на голоса мертвецов. Их наблюдения и советы были записаны и сложены в толстые многотомники, уныло собиравшие на библиотечных полках пыль, — воистину, одно из самых непопулярных мест в Красном Замке после богорощи, с той лишь разницей, что туда не пускали с Луной. В иной другой день Санса, быть может, осталась бы в просторном пустом помещении до самой ночи, но даже призрачная возможность быть кем-то застигнутой за изучением трудов, не соответствующих интересам с виду легкомысленной и откровенно говоря глуповатой юной леди, сподвигла Сансу взять пару книг с собой. Она решила начать с «Неестественной истории» септона Барта и с трактата «О сквернах души и тела» архимейстера Эмброза, но не удержалась от того, чтобы не прихватить скромный сборник рассказов о подвигах межевых рыцарей с раскрашенными искусными ксилографиями.
[indent] «Может, там тоже что-то найдётся», — тревожно обдумывала свой выбор Санса, ничуть, между тем, не сомневающаяся, что начнёт именно с этих историй.
[indent] Запах пыли, отчего-то отдающий ароматом сладкой выпечки, вновь сменился на тяжесть оставленного в Гавани пепелища. Быстрым семенящим шагом Санса проплывала по крытым галереям прозрачной тенью в платье цвета чайной розы, делавшим её ещё больше похожей на бледную речную рыбу, но девушке это было безразлично. Витая южная причёска не могла скрыть ни цветущего, заплывшего слегка на лоб синяка с короткой рваной раной, пудра лишь чуть притушила ушиб на скуле, а трещина на нижней губе так и норовила истечь сукровицей, стоило только Сансе неосторожно улыбнуться в качестве выпестованной в ней вежливости. Платье её уж точно не испортит сильнее того, что сотворил с ней народный гнев.
[indent] «Бедные, бедные», — сердце сочувственно сжалось от этой мысли и, ощутив, как начал невольно распухать и течь нос, Санса спрятала нижнюю часть лица за книжными обложками, неловко подтянув их выше. День куда-то исчез, пока она бродила между стеллажей, ловя на себе подозрительный взгляд приставленного к библиотеке пожилого смотрителя, — оно и к лучшему. Желудок ворчал и сжимался, требуя пищи, но поперёк горла встал осклизлый тошнотворный ком, — Санса не была даже уверенна, что в ней хоть ненадолго задержится вода. Необходимость держать лицо заставляла её сосредотачиваться на чём угодно, кроме точащего её изнутри чувства виновности и отвращения к самой себе. Вильнув хвостом, в голове проскользила тщедушная мысль, что никто не знает, никому невдомёк, отчего на самом деле кружевной ворот её голубого платья был так густо орошён кровью, да и всем всё равно, ведь так?
[indent] «Нет… Нет, не так», — попеняла она самой себе, — «он видел тебя. Он знает, что ты выкинула. Он понял, он всё понял, он теперь знает, что ты такая же нечисть, как Король-Оборотень с мыса Морского дракона!»
[indent] Быстрый тревожный шаг её сбился на бег, а Санса и не заметила. В этот вечерний час, когда даже воздух задеревенел, точно в ожидании бури, коридоры Крепости Мейгора были пусты и безмолвны. Только эхо шелеста атласных юбок и стука каблучков её замшевых туфелек мерещилось Сансе оскорбительной дразнилкой; Красный Замок обладал той же злобой, что и его основатель. Поднявшись по лестничному пролёту к двери своей горницы, Санса замерла. Полукруглая комната, расписанная синими ласточками, обладала выходом на балкон и несколькими двустворчатыми окнами с цветастыми витражами, но она Сансу душила, стискивая в себе крепче, чем чрезмерно перетянутый корсаж. Низ живота вдруг немного скрутило толчком боли, — Санса отмахнулась, решив, что это из-за пережитого удара, и отступила, оставляя дверь не отворённой. За ней душно, за ней муторно, за ней воспоминания о клетке ночи, держащей её в тисках кошмаров. Нет, она пока не готова туда вернуться, — стиснув книги до побелевших пальцев, Санса устремилась вверх, на крышу, где её тут же ударил по лицу порыв ветра с Черноводной.
[indent] Здесь, на высоте полёта чаек, до неё не доносился смрад сточных канав и дух застойной воды из доков. Рыжие и терракотовые крыши Королевской Гавани стремительно становились грязно-сиреневыми, чтобы вскоре, когда солнце умрёт, погрузиться в темноту; впрочем, кое-где уже сверкали первые огоньки в оконных проёмах, а слюдяная черепица девичьего склепа переливалась розовым закатным золотом. Санса, наконец, задышала, сначала горлом, потом грудью, а после осмелилась расправить и рёбра с животом, налитые болючими пурпурными пятнами, — за что немедленно поплатилась.
[indent] — Ай! — от неожиданности пикнула Санса, вновь схватившись за живот и выронив книги. Обложка «Неестественно истории» отворилась, стукнув ребром по камню, кем-то оставленные обрывочные заметки взметнулись мотыльками, подхваченные ветром, и устремились прочь. Уцепившись за мерлон, Санса ощутила, как пейзаж города, похожий на домотканое лоскутное покрывало, поплыл и закачался перед глазами.
[indent] «Ну и глупость», — безразлично подумалось ей, отчего-то на этот раз не устрашившейся перспективы полететь камнем вниз.

Отредактировано Burzum (2026-08-26 18:54:05)