Всё случается в жизни в первый раз: первый удар сердца и первый вздох, первый шаг и первое слово, первый неверный выбор и его пренеприятные последствия. От младенчества до глубокой старости нас преследуют открытия удивительные и чудесные, которые мешают суматохе наших дней превратиться в унылую рутину. Так уж вышло, что даже у ведьмаков что-то случается в первый раз.

Годы на Пути, сотни взятых и выполненных контрактов, десятки шрамов, покрывающих тело то тут, то там – а Эскель из школы Волка, дожив до славных (и по меркам некоторых — древних) лет до этого дня никогда в жизни не пробирался в девичью комнату тайком, под покровом темноты. Он был осторожнее пугливой мыши и проворнее ловкой куницы: лишь только скрипнула створка окна в комнате на постоялом дворе, впуская стылый морозный воздух, и тотчас притворилась. Ведьмак не оставлял следов понапрасну.

Темнота была его верной подругой. Эскель поспешно осмотрелся и, убедившись в полном одиночестве, занял высокий табурет в углу комнаты, прислонившись затылком к стене. Ведьмаки умели ждать, выкрадывая у предназначения час волчьего солнца, которое било чудовищ по глазам и прятало движение клинка в лунных бликах. И теперь он тоже не собирался спешить.

***

Он прибыл в окрестности Ашберга несколько дней назад. Самый обычный заказ – клочок бересты, прибитый к доске на постоялом дворе: "Близ хутора Вересковье завелося лихо! Требуитса возьмак!"

Эскель немало повидал таких клочков и записочек, а потому не ждал подвоха. Всё интересное начало происходить с попытки выяснить, где это самое Вересковье находится, кто правитель местных земель и что слышно в последнее время. С ведьмаком говорить не торопились, от его общества стали сторониться, а хозяин постоялого двора и вовсе попросил убираться подобру-поздорову. Направление ему указывали всё время неверное, посылая незатейливо, но ёмко. Эскель мужичье не винил, а потому, спрятав поглубже цеховой знак, покинул негостеприимное место и попытал удачи у проезжавших мимо кметов. Бородачи, возвращавшиеся из соседнего хутора, были сговорчивее, но напоследок, узнав истинную причину любопытства, посоветовали от идеи посетить Вересковье отказаться.
– Милсдарь Гарнаш, господин наш, уж больной злой в последнее время! Их баронская милость не жалует вашего брата, мастер ведьмак! Уж не серчайте!

Эскель не серчал. Но упорство и тощий кошель брали своё. Ведьмака искал вовсе не местный барон, а кметы из Вересковья. Им и решать, стоит убийца чудовищ их монет, или убираться ему прочь.

То, что милсдарь Гарнаш не любит ведьмаков, Эскелю пояснили и два всадника, встретившие его неподалеку от Вересковья. Скупые на разговор, ёмкие на ругательства, привыкшие махать оружием больше, чем вести переговоры – они вкратце пояснили грязному выродку, что его не ждут на этих мирных землях, а его баронская светлость шлёт привет и сообщает всякому проходимцу, что выписал для решения проблем настоящую чародейку, да не абы кого – саму Трисс Меригольд! После чего всадники достаточно вежливо, пригрозив отрезать бродяге нос и уши, попросили ведьмака убраться прочь. Эскель в свою очередь достаточно вежливо, не отрезав никому язык, но выбив несколько лишних зубов и окунув горячие головы в февральский снег, пояснил, что он принципиально намерен посетить Вересковье.

На хуторе его действительно ждали. Напуганные кметы провожали его взглядом. Попрятавшиеся по домам женщины и старики выглядывали сквозь затянутые инеем слюдяные окна. Ни одного мальчишки-проказника на улице. Даже пустобрехие цепные псы подозрительно помалкивали.
– Беда у нас, мастер ведьмак! Ой, беда! – староста, круглый словно бублик, покачивал седой головой. – Детки малые пропадают бесследно! Уж которую неделю спать ложимся, а по утру пропажа!
– Мертвые тела? Следы крови? Следы на снегу?
– Эх, нет! Как бы легко всё было!.. Мы уж двери на засовы запирали, и собак в дом приводили, сами глаз пытались не сомкнуть: всё впустую. Сон одолевает, что хмель светлую голову. А по утру: ребенка нет, а следы детских ног ведут от хаты прочь в лес.
– И что там в лесу?
– Просто пропадают, теряются. Мы всю голову сломали, обратились за помощью к господину... да где там? Он сам, словно боится чего-то, заперся в своем имении. А недавно проезжала к нему красавица! По всему видать — чаровница! Да только где таким, как она до простого народа?
– И то верно. Вы решили обратиться за помощью к ведьмаку? Как я понял, ваш господин таких не любит.
Староста скис лицом.
– А мы же не девки, чтобы нас любить. Так к весне у нас детки совсем пропадут, а за ним и разбегутся все. Кому охота жить на проклятой землице?

Эскель понимающе кивнул. Задумчиво провел большим пальцем по заросшему колючей щетиной подбородку.
– Говоришь, чародейка проезжала? Остановилась в бароновом поместье?
– Куда там! Неподалеку придорожный трактир. Им мой шурин заправляет. Там и поселилась.

***

В коридоре послышалась россыпь легких шагов. Эскель моргнул, словно прогоняя дремоту. Замер, задержал дыхание, словно перед затяжным нырком в ледяную обжигающую воду. Скрипнула дверь. Тонкий женский силуэт замер на пороге. Беспечно шагнул внутрь. Дверь закрылась.

Эскель позволил себе тихо вздохнуть. А затем, будучи готовый к тому, что его пепел сметут по утру в совок, сказал отрывисто и спокойно.
– Прежде чем спалишь меня дотла...

Трисс была всегда крепка в выражениях и не скупа на искренние чувства. Наверное, именно поэтому Весемир считал её одной из тех, кому бы они могли доверить хотя бы малую толику своих ведьмачьих секретов.
– ... ты чудесно выглядишь. А я не чудесно продрог, трижды едва не попался людям барона и разбил пару носов по пути к тебе. Гарнаш не жалует ведьмаков, словно боится подхватить от нас проказу. Меня только собаками не затравили по пути в Вересковье. Но тут, между прочим, приключилась беда. Ты уже знаешь какая именно?

Отредактировано Francis (2026-10-01 16:23:39)

Чародейская гордость. Живые неподдельные эмоции. Трезвое принятие решений. Эскель неторопливо подался вперед, пряча обезображенную сторону лица в тени. Невольно прищурился, глядя на пляшущее пламя свечи, совсем по-человечески, хотя было достаточно позволить организму сузить видоизмененный мутациями зрачок.
Трисс Меригольд не довелось узнать больше, чем обо всем случившемся знал сам ведьмак, и этот вечерний визит сейчас выглядел если не оскорблением, то ставил их в неудобное положение. Эскель ценил удобство, а ещё больше ценил личное пространство: своё и чужое, вторгаясь и позволяя вторгаться другим лишь в ряде особых случаев. Происходящее в Вересковье явно походило на такой.
– Ты слишком добра.

В короткой фразе скрывалось слишком много. Слишком добра, что предложила старому знакомому разделить ужин и вино. Слишком добра, что не прошептала сметающее всё на своем пути огненное заклинание. Слишком добра, что не выбросила прочь сквозь окно, благодаря которому ведьмак оказался внутри. Слишком добра, но при этом каждый раз оказываясь на один шажочек изящной ножки впереди смерти.
– А я слишком бестактен. Знал бы Весемир, что я прокрался ночью в чужую комнату – его бы удар хватил. Пришлось бы отпаивать лучшим самогоном и еще пару месяцев извиняться. Но постараюсь оказаться полезным.
Ведьмак задумчиво потер большим пальцем тяжелый подбородок, словно решая с чего начать.

– Дети пропадают ночью. Уходят так тихо, что никто из домочадцев не слышит и звука. Следы обрываются в лесу: ни следов крови, ни когтистых лап, ни выжженной земли. Ничего такого, что могло бы указывать на что-то привычное и простое, что-то понятное.
Ведь так просто противостоять тому, у кого клыки и когти, от чьего рёва сгибаются деревья до земли, а взгляд прожигает самую твердую сталь. Чудовище, которое не боится показаться страшным, зачастую понятный противник. На грубую силу найдется хитрость, на гибкий ум — смекалка и четкий план.
Куда как иначе обстояло дело с тварями, что таились во тьме, пряча свою истинную натуру. До последнего момента ты не уверен, с чем именно имеешь дело, и каждый шаг грозил обернуться фатальной ошибкой.

– Милсдарь Гарнаш – сиятельный и заботливый, как отзываются о нём кметы, типичный дорвавшийся до власти засранец. Его покойный папенька славился красильнями в столице, а отпрыск, вступив в наследство, пустил семейное дело по миру. Его владения — остатки былой роскоши. А искренняя нелюбовь к моему брату – тайна за семью печатями. Я не знаю, чем насолили ему ведьмаки, но он стоически отказывается принимать помощь от нашего цеха, предпочитая втридорога заплатить известной чародейке.
Эскель вздохнул, наклонил голову, прислушиваясь к тихим шагам в коридоре. Замер, пытаясь предвосхитить подвох до всего происходящего. А спустя мгновение расслабился. Заказанный ужин подоспел вовремя – ведьмак уже успел утомить Трисс своей неожиданной болтовней.

Легкий стук в дверь не заставил вздрогнуть. Эскель медленно встал, отошел в сторону, уходя из робкого света свечи. Его не должны видеть на постоялом дворе до поры, а оставленный на конюшне за пару медяков мальчишке-слуге Скорпион подождет своего часа. На ночлег ведьмак предполагал вернуться в Вересковье, а заодно проверить, куда пропадают дети.

Служанка была немолода и неразговорчива. Скромная еда, вино. Чародейки умели совмещать приятное и полезное. Дверь закрылась без скрипа, и Эскель медленно вернулся к столу.
– Догадываюсь, что я не выясню причину без разговора с бароном. Только твой авторитет не позволит ему попытаться затравить меня собаками на свою беду. Поможешь?

Чародейка думала. Эскель не мешал. Он давно понял, что вспугнутую мысль не поймать, не вернуть, какие силки и капканы не ставь. В его молчании было многое: надежда, доверие, усталость. Трисс не была глупенькой девчонкой, чтобы ведьмак учил её и советовал попусту.

Эскель молча согласился: опьяненный властью барон слишком самоуверен и туп, чтобы тратить на него драгоценное время. Для начала нужно было найти аргумент, доказательство, от которых Гарнашу будет невозможно отвертеться.

Из тяготы молчаливых дум ведьмака вырвал лёгкий перестук любопытных каблучков. У служанки не было повода послушать или шпионить, но Эскель дал даже повода для сплетен. Бесшумно, что не потревожил даже пугливую мышь, ведьмак скользнул в самый тёмный угол. Сердцебиение мутанта замедлилось, дыхание стало едва различимым. Всë это длилось не более нескольких мгновений, но даже их было достаточно, чтобы убедиться: чтобы стать невидимым, необязательно быть чародеем.

Как только они остались наедине, Эскель так же бесшумно вернулся за стол. Не отказываясь от угощения, он ел мало и неторопливо, пряча скромность в профессионализме.
– Для начала, – заключил он, – нужно осмотреть последнюю хату с исчезнувшим. Попытаюсь выяснить, с чем имеем дело. Отсеку лишние ниточки.

Сложив пальцы в замок, ведьмак на миг прикрыл глаза. Список тварей, имевших особую слабость к детям, был невелик. Тех же из чудовищ, что не оставляли после себя явных следов, можно было пересчитать по пальцам.
– Боюсь, что разговора с Гарнашем не избежать. Но мы придем к нему с парой козырей в рукаве. Знаменитая чародейка отыщет чудовище. Ведьмак сделает грязную работу. Все довольны, все счастливы, никому не выбивают зубы.

Эскель открыл глаза.
– Я бы отправился в Вересковье сейчас. Поищу следы. Загляну в лес. Покараулю детишек. Предлагаю присоединиться ко мне поутру: выспишься и отдохнешь. Ночное час – время ведьм.
“Не чародеек”.

Он молчал, не вмешиваясь металлическим шелестом своего голоса, с вымаранными мутациями эмоциями, в спокойную и мелодичную, словно трель лесного ручья, речь чародейки. Трисс Меригольд была очаровательно умна, остра на слово и в меру язвительна, что прекрасно выделяло её из ряда подруг по ремеслу – слишком напыщенных, горделивых и несносных в общении. Разумеется, в подобном отношении была заслуга одного общего их знакомого, сгинувшего раньше положенного срока в Ривии. Но так хотелось верить, что чародейской доброте Эскель обязан не только смерти своего названного брата.

Ведьмак молчал, позволяя опальной королевской советнице подвести итоги и сложить все факты в единую мозаику. Наблюдал с нескрываемым интересом и любопытством за тем, как каштановое море, на миг замерев, рассыпалось, разметалось беспокойными волнами по хрупким женским плечам. Сердце Эскеля не дрогнуло, не сбилось с такта, но на мгновение ему показалось, что он услышал вздох облегчения. Словно птицу, заскучавшую по небу, выпустили из клетки.

Ведьмак молчал и ел: осторожно, не чавкая, не гремя посудой. Он слишком редко лазает по чужим окнам, чтобы стать причиной для слухов и неприятностей. Впрочем, о чародейских шалостях и интрижках слухи родятся, словно мышь в пшенице – самостоятельно, без помощи убийц чудовищ.
– Мне настолько жалко тащить тебя затемно в мороз, – сказал Эскель чуть слышно. – Ты устала за день, вымотана глупыми разговорами и придурковатыми недомолвками. И вместо заслуженного отдыха получаешь в награду прогулку по морозу. Несправедливо.

Ведьмак медленно поднялся, разглядывая чародейскую тень на стене. Давным-давно один алхимик, перебравший браги, утверждал, что мастера волшебных искусств продают свою тень в обмен на вершину мастерства. Либо брага была слишком крепкой, либо алхимик ни черта не смыслил в чародеях – сомневаться в талантах Трисс не приходилось.
– Но и отказаться от помощи не посмею. Здесь что-то слишком гадкое, нечистое, чтобы с этим мог справиться обычный ведьмак. Я подготовлю лошадей, если ты всё еще хочешь составить мне компанию. Какая из них твоя?

Не пройдет и десятка минут, как ведьмак, выбравшись в очередной раз в окно, окажется на конюшне. Не поднимая лишнего шума и усыпив бдительность проснувшегося мальчишки-конюха знаком, он подготовит к пути пару сонных лошадей, до последнего дожидаясь чародейку под защитой теплых стен. Покатая луна бледно-серебряным оком поглядывала меж веселой россыпи звезд, освещая замерзший тракт. Путь предстоял не близкий, по ночи каждый шорох разносился на лиги вокруг. Это было на руку: по такому морозу к ним никто не подберется незаметным. Как и не сгинет без следа ни один ребенок.

Ночная прогулка под зимнем небом в компании прекрасной чародейки. Пожалуй, о чем-то таком и слагают свои вирши менестрели, выдумывая были и небылицы о нелепом и безумном. Вот только их маленькое звездное путешествие было далеко от романтики: нет ничего романтичного в пропавших кметских детишках, нет ничего привлекательного в ведьмачьем ремесле.

Эскель терпеливо ждал свою спутницу, догадываясь о том, что собравшуюся в ночь госпожу проводили десятки взглядов: бесхитростных и простых, тревожных и масляных, заинтересованных и абсолютно беспристрастных. Трактирщик, предложивший выдать пару провожатых для богатой гостьи, лишь пожал плечами, получив отказ. Добрыми поступками кривая дорожка вымощена, а совать свой любопытный нос в чародейский промысел корчмарь побоялся. Как побоялся давать слишком настырные советы.

Ведьмак терпеливо ждал, и недолгие ожидания были оправданы целиком и полностью. Трисс Меригольд решила не превращать своего спутника в грустную замерзшую статую и поспешила навстречу неизведанному. Эскель себя не обманывал: королевская советница желала побыстрее разделаться с местечковыми неприятностями и вернуться в большую жизнь. Стоит ли говорить о том, что ведьмак весьма удобно оказался поблизости?
– Здесь недалеко, – Эскель выдохнул облачко пара, придерживая для чародейки лошадь. – Но держись рядом. Исчезновения исчезновениями, но повстречать голодных волков – приятного мало.

Ведьмак не соврал, и путь действительно был недолгим. На пути не повстречалось ни волков, ни одичавших собак. Ни разу цеховой медальон, спрятанный под теплым воротом, не задрожал, привлекая к себе внимание. И все же с приближением к оставленному засветло хутору, тем больше росла тревога в груди Эскеля.

Показались низкие крыши Вересковья, потянуло легким запахом дыма и скотника. Почуяв приближение путников, навострила уши и забрехала псина из крайнего из домов. Стоило чародейке и ведьмаку приблизиться, собачий лай медленно стих, окончательно сойдя на нет до недовольного бурчания. Эскель, откинув тяжелый капюшон с головы, удивленно хмыкнул, повернулся к спутнице.
– Твоя работа?
Но вряд ли королевская советница стала бы жертвовать искорками своей магии ради того, чтобы успокоить цепного пса. А затем, опережая цеховой медальон, ведьмак услышал...

... тонкий, протяжный свист, словно растворенный в трескучем морозном ветре. Невесомый, неосязаемый, он словно складывался в причудливую, тоскливую мелодию, для которой у Эскеля не хватило бы всех слов. Виски сдавило стальными тисками, во рту пересохло. Ведьмак кашлянул, прочистил горло, сплюнув в сторону.
– Слышишь? Ты ведь тоже это слышишь?
Скорпион заплясал под седлом ведьмака, беспокойно повел ушами, дернулся. Ведьмак привычно сложил знак, скользя пальцами над лошадиной головой.
– Гадость... я не могу понять, откуда звук!

А свист становился всё громче и громче. Пока не стих в один миг. Эскель, шумно вдыхая и выдыхая воздух, крепче сжал поводья. Измененные мутациями глаза скользили по спящему хутору, выискивая невидимого "музыканта".
– Смотри, – выдохнул он чуть слышно.
Босоногий мальчишка лет восьми, в одной рубашке ниже колен, уверенно шел прямо на них. Широко распахнутые глаза невидящим взором пронзали тьму. Было ясно одно: он всё еще спит. Вот только замерзшие ноги несли его прямо в ночной лес.

Ведьмаки привыкли работать в одиночку. Так проще. Так легче. Так ты рискуешь исключительно своей головой, а все непростые моральные выборы остаются для размышлений «на потом».

Ведьмаки привыкли действовать, а взвинченные до предела эликсирами и микстурами инстинкты опережают разум и сердце. Их готовили, их растили не ради того, чтобы сомневаться.

Именно поэтому простой вопрос вогнал Эскеля в ступор. Идти за ребенком? Босоногим, несчастным, напуганным, беспечно шлепающим посиневшими пятками по февральскому снегу… не проще ли остановить его? Развернуть, укутать, сберечь от мороза, непогоды, от чудовищ, что прячутся в темноте? Разве нет у ведьмаков сердца?

Секундное замешательство в ведьмачьем ремесле могло стоить жизни. Чаще всего нескольких. Сквозь протяжный пронзительный свист, от которого едва не шла носом кровь, Эскель стряхнул с себя морок тяжких дум и бессмысленных размышлений. Кто мог подумать, кто мог догадаться, что на подъезде к хутору потребуется выпить эликсир покрепче?
«Мне нужно идти за ним. Не тебе… но, похоже, без посторонней помощи мне не справиться».

Ведьмак кивнул коротко, едва заметно. Стараясь не привлекать внимание, стараясь не потревожить, не спугнуть мальчугана, они медленно отправились следом. Скорпион тревожно дышал, мотал мордой – ведьмак вел его под уздцы, готовый в любой момент пустить коня прочь, встретиться лицом к лицу с ночным вором.

Они дошли до подлеска: ведьмак, чародейка, спящий прямо на ходу босоногий мальчуган. Последний остановился покачиваясь, поднял голову к морозному звездному небу… и неожиданно рассмеялся. Искренне. Звонко.

Свист, терзавший ведьмачью голову, стих. Но взамен ему задрожал, запрыгал ведьмачий медальон, предупреждая об опасности. Эскель, бросив поводья, бросился к мальчишке. Февральский снег заскрипел под ногами, ночной ветер затянул свою протяжную песню. А в следующий миг с ближайшей, невинной укрытой снегом мохнатой ели спикировала…

… у Эскеля не было названия для подобного существа. Скрюченная, носатая, прикрытая старой латаной дерюгой, со сверкающими глазищами и по-рысьи крючковатыми когтями. Ведьма промахнулась всего на волосок, рванув вместо детских плеч пустоту. Завыла, защелкала зубами.

Ведьмак, прижимая худенькое тельце к себе, перекатился по снегу. Оттолкнул мальчишку в сторону, вскочил на ноги, выхватывая из-за плеча меч.
– Мальчишка! – предупредил он чародейку, надеясь, что она поймет, догадается.

Ведьма, не тратя время на любезности и не дожидаясь их в ответ, сблизилась в два скачка, прыгнув по-кошачьи, выставляя перед собой когтистые лапищи. Эскель увернулся, ударил в ответ коротко, наискосок. Промахнулся. Ведьма, перекатившись по снегу, оказалась на ногах. Заверещала, обнажая желтые клыки.

Она не привыкла к такому сопротивлению.
Забирая чужих детей без спроса под покровом глубокой ночи, она потеряла всякую осторожность, позабыв о возможной опасности. Могла ли ночная тварь догадываться о существовании ведьмаков? И даже если знала о существовании убийц чудовищ, могла ли подумать, что горстка кметов способна призвать его на помощь?

Всё это сейчас было неважно. Серебряная пляска клинка. Эскель разорвал дистанцию, выбивая бестию из ритма покачиваний. Крутанулся на бёдрах. Уколол, ужалил, в последний момент ловким финтом рубанув наверняка. Тварь дёрнулась в сторону. Истошный, полный ненависти, отчаяния и злобы вой, переходящий в скулёж, царапающий сердце.

Ведьмачий клинок достал её на излете, рассек плоть над правой ключицей. Грязно-бурая кровь тяжелыми гроздьями рассыпалась по снегу. Чудовище пошатнулось, щёлкнуло зубищами. Ведьмак, не позволив опомниться, ударил в живот, рассекая брюхо, повалив на спину. Крючковатые когти, метившие убийце чудовищ в шею, ухватили лишь пустоту. Тварь забулькала, заклокотала и затихла. Навсегда.

-— х ---— х --

Эскель выпрямился. Дыхание – безупречно ровное, не сбившееся с ритма, — вырывалось из-под носа сизым облачком пара. Бурая кровь – тяжелая, терпкая, чужая, — медленно стекала по серебряному клинку.

Спасенный мальчишка неожиданно вздрогнул, распахнул заспанные глазенки, словно только что очнулся от сна – прекрасного, глубокого, в котором не было ни холодно, ни голодно. Ни, тем более, страшно. А очнувшись, обнаружил себя вдали от дома, в компании абсолютно незнакомой и пугающей. Пугающей настолько, что мальчишка заревел на весь лес.
– Она, – Эскель, скосив взгляд на мертвое тело, дернул клинком, стряхивая грязные капли и убирая меч ножны, – нас не побеспокоит.

Действительно. Беспокоиться о мертвой ночной гостьи и им не пришлось.
Занялись лаем собаки в Вересковье. До уха долетел лошадиный храп и недовольное фырканье.
Не минуло и лучины, как на поляну высыпала группа всадников: хмурых, заспанных, недовольных.

Один из них: высокий, чернявый, угрюмый – недобро глянул на Эскеля, смерив его с высоты всадника на добром коне.
– Это ты, что ли, ведьмак?
– Ну да, я, – признался Эскель. А в следующий миг нагайка обожгла ему плечо.

Всадник злобно ощерился: он целился проклятому мутанту в рожу, желая оставить на память отметину, симметричную имеющейся!
– Разбойничать удумал, смерд? Озоровать и мордовать служилый люд? – всадник повел коня прямо на ведьмака, давя и вынуждая отступать. – Спелся за спиной сиятельного барона с чернокнижниками и проходимцами? Ловить бестию на мальчишку?

Ведьмак отступал, не вынимая меча, не поднимая рук. Плечо горело, взгляд прыгал от всадника к всаднику, пытаясь уцепиться за возможность, за единственную причину.
Единственной причиной, тонкой соломинкой на спасение была Трисс.
– Ты жив лишь потому, выродок, – выплюнул из себя чернявый, – что сопровождаешь госпожу Меригольд. В противном бы случае пристрелил, как собаку!
– И многих собак перестрелял?
– Молчать! – взвизгнула нагайка. Мимо.

Всадник, шумно плюнув себе под ноги, осадил коня. Выпрямился, глядя на чародейку.
– Его баронская милость требует явиться перед его очи. Немедля. Мальчика забираем с собой, и так натерпелся. Его горе-родителей предупредят о том, что он погостит в имении. Забираем и ведьмака, раз уж он так потребен для чародейского дела.

Глаза чернявого блеснули.
– А коль не пожелает, то потащим на верёвке.
– Пустое, – Эскель щелкнул застежкой нагрудной перевязи, стянул с себя ножны. – Верёвку портить. Сам пойду. Вверяю себя в руки баронской милости.
Чернявый скривился.
– Посмотрим, – процедил он сквозь зубы, – как ты позубоскалишь на дыбе. Один из тех, кого ты измордовал на тракте – мой брат!
«Сочувствую вашим родителям».

Мечи у него забрали. Забрали кинжал. Несколько раз недобро ткнули в плечи, в бока, проверяя возможное оружие. Не нашли, огорчившись. Эскель не протестовал, понимая бессмысленность происходящего. Ночью в зимнем лесу не отыскать правды.
– Чудище – сжечь!
– Прошу, позвольте! – Эскель подался вперед, остановившись не под взглядом чернявого, но под взглядом Трисс. – Голова. Голова нужна госпоже Меригольд. Чтобы закончить чародейство.
– Хорошо! Голову с плеч! Остальное – в огонь!

Путь до владений барона Гарнаша был скуп на разговоры и небогат на происшествия. Эскель старательно молчал, прикидывая насколько достанет наглости у ловчих: вздумают ли они прирезать паршивого ведьмака по дороге, наплевав на чародейский гнев, или потерпят до стен замка. Ловчие оказались из терпеливых.
Впереди показались невысокие крепкие стены баронского замка. В три этажа, кряжистый, словно краснолюд, окруженный небольшим, уснувшим до весны садом, он выглядел неприветливо, словно ощерившийся пёс. От затянутого льдом рва несло тиной и падалью. Стены с узкими бойницами. Крепкие, окованные сталью воротины. Поросшая ржавчиной решётка. Ничем не лучше, ничем не хуже прочих других замков, в которых Эскелю выпала оказия побывать.

Во внутреннем дворе было тихо. Лишь пара скучающих стражников слонялись взад-вперед, сонно подволакивая ноги, да поднятый конюх готовился принять с дороги лошадей.
– С этим поосторожнее! – предостерег тот самый «с нагайкой» конюха. – Ведьмачье отродье, диявольское племя! Наверняка выродок его мертвечиной кормит!
Скорпион обиженно повел ушами. Зная коня, Эскель догадывался, что ловчему лучше держаться подальше от лошадиного крупа: Скорпион при желании лягался и брыкался, как заправский сильван. А судя по поведению, желание у него было превеликое.

Их повели узкими коридорами. Не подталкивая в спину. Не подгоняя. Казалось, ловчие были бы рады убраться поскрее-поздорову, оставив странную парочку и их гадкую лесную находку в одиночестве. Лишь только проходя мимо небольшой комнатки, из которой тянуло теплом и похлебкой, какая-то сухонькая старушка окликнула Трисс.
– Госпожа! Позвольте мальчику остаться здесь, со мной! Его милость, узнав о ребенке, распорядились накормить и обогреть. Нечего ему разговоры взрослые слушать.
Эскель, заметив взгляд чародейки, скупо кивнул. Беседа намечалась не из простых, а мальчишка и так натерпелся гадости на годы вперёд.

Они пошли дальше: зашипела в спину черная, с ржавыми подпалинами кошка. Ведьмак повел плечами: не любили их мышеловы. Они, впрочем, зачастую платили им взаимностью. И дело тут было вовсе не в котолаках.

Путешествие закончилось небольшой комнаткой. В центре стоял узкий стол, пара лавок. На едва освещенных стенах ведьмачий взгляд различил охотничьи трофеи: оленьи рога, кабанья голова. В углу, едва не задевая головой балку, притаилось гигантское чучело медведя на задних лапах. В противоположном углу был небольшой камин, у которого, разместившись на вычурном карле, сидел крепкий господин. На пунцовой лысине воинственно топорщилось три волосинки.

Заслышав шум за спиной, он повернулся, прищурился.
– А-а-а, – протянул он неприятно, – милсдарыня Меригольд! Заждались-с, заждались-с!
При виде ведьмака он пару раз хлопнул глазами, криво усмехнулся.
– Кажется, я вас позвал для оказания помощи. Профессиональной чародейской помощи. Не думал, что в вашем ремесле потребна помощь бродяг и разбойников. Слышали? Этот, сохрани Вечный Огонь, человек поднял руку на моих слуг! Избил, изувечил! А после скрылся, пригрозив мне расправой, если вздумаю ему мешать! Бандит! Бандит с большой дороги, милсдарыня Меригольд, и висеть бы ему на шибенице. Если бы не вы, если бы не ваша доброта.

Барон сложил на необъятном животе, прикрытым рубинового цвета жилетом, руки, кивнул в сторону стола.
– Но полно, к делу! Мне сообщили, что ваши начинания увенчались успехом. Не скрою, я строг, но справедлив, и если ваши методы приносят результат, то любезно прощаю вашего спутника. На время, – уточнил он строго. – Так что же у вас вышло?

Эскель кашлянул.
– Близь Вересковья завелось лихо. Мужичье таких кличет лесными ведьмами, ягами и духобабами. Всё это в корне неверно.
– Так-так, любопытно. И?
– Нам удалось убить чудовище.
– Отлично! Так значит, проблемы закончились?
– Не совсем.
Белесые бровки барона поползли к переносице.
– Та-а-ак, – протянул Гарнаш, перебирая большими пальцами, – и это ещё почему?
– Я вынужден предупредить вашу милость, что подобные существа не действуют в одиночку. Его методы и поведения разительно отличаются от привычных. Я бы подозревал самое худшее.
– К делу! – поторопил Гарнаш.
– Подозревал бы, – закончил Эскель, – что над местными землями нависло проклятье. Достаточно серьезное, чтобы существа, подобные убитому, раз за разом появлялись вблизи местных хуторов, умыкая детишек по ночам. Они ищут, забирая одного за другим в поисках обещанного.
– Обещанного?

Барон устало потер лоб, провел ладонью по лысине, несколько раз моргнул. Взглянул на чародейку.
– Я ничегошеньки не понимаю, госпожа Меригольд. Вы обещали помочь, а вместо этого пугаете, обещая большие несчастья. Надеетесь, что я выпишу из столицы еще пару-другую чародеев? Так я разорюсь!
Эскель плотно сжал губы. Кулаки невольно сжались и разжались. Барон был гадок, слишком человечен. Наглый, словно нажравшийся палый яблок боров, Гарнаш лоснился и блестел в отблесках очага. А где-то кметские мальчишки и девчонки замерзали в ближайших лесах, увлекаемые волшебным свистом.
– Госпоже Меригольд потребуется провести несколько ритуалов с головой чудовища. В ваших интересах ей не мешать.

Глазки Гарнаша опасно сузились.
– В твоих интересах, ведьмак, чтобы это побыстрее закончилось. Я терплю твое присутствие только из-за милсдарыни Меригольд. В противном бы случае твоя башка была рядом с кабаньей, а мошонка…
Он встал.
– Мне нужны ответы. До утра эта комната в вашем распоряжении. Вы гости в моем доме. Но не пренебрегайте гласом рассудка. Я справедлив, но строг!

В бедах человеческих виноват сам человек. Не всегда, но случаи, к которым бы несчастный не был бы причастен к собственному несчастью, можно было пересчитать по пальцам одной руки вызимского кузнеца, вздумавшего сунуть ладонь в медвежью пасть. Не желая того, человек без устали подталкивал себя к вымиранию: загаживая реки и озёра, безжалостно забивая птицу и устраивая травлю зверья, насилуя поля и рощи севооборотом и вгрызаясь в горную твердь – человеку всегда было мало тех богатств, что он имел, и жадность брала своё.

Что в свое время руководило бароном Гарнашем из Ашберга, Эскель не ведал. Не знал он и истинной картины произошедшего, но, как и чародейка, догадывался о том, что случилось в Ашберге нечто гадкое и нехорошее. Такое, о чем не принято рассказывать малым детишкам на ночь. Не ведал ведьмак и откуда у Трисс такое великодушие и терпение: обладай он той силой и возможностями, что были у чародейки, хамоватый барон молил о пощаде, выцарапывая собственные глаза.

Ведьмаку, впрочем, помимо терпения не доставало и умения планировать на пару шагов вперед. Зато хватало понимания, что подобный поступок со стороны королевской советницы может стоить должности, пятна на репутации и утраты доверия. Быть может просто ведьмакам никто не верил?
– Наш хозяин, понятное дело, темнит. Но я не почувствовал, что он лжет: действительно желает разобраться с произошедшим. И, судя по всему, чертовски боится.

В последнем не было ничего удивительного. Увидев на столе голову страшилища любой нормальный человек должен был бы наложить в портки. Гарнаш не наложил. Или же сделал это так незаметно, что даже не пахло.

Эскель вздохнул. Содержимое чужого желудка интересовало его редко. Если это не был желудок виверны, ослизга или грифона, сожравшего сбежавшую принцесску, то ничего кроме непереваренной пищи было найти тяжеловато. Зато вот отрубленная голова из леса его интересовала целиком и полностью.

Водрузив перепачканный буро-алой кровью мешок на стол, ведьмак решительно потянул завязки, стянул мешковину. При свете свечей гримаса, застывшая на отрубленной голове, выглядела жутенько: оскаленные желто-бурые пеньки клыков, глаза без зрачков на выкате, крючковатый нос, поросшие седым волосом крупные уши. Существо было похоже на ягу, но вместе с тем не имела столь мощного костяка.
– Это не шишига, – сказал Эскель задумчиво. – Не кладбищенская баба. Не жальница. Не похожа она и на трупоеда, зубы не те.

Ведьмак, взяв кончиками пальцев за острый подбородок, перевернул голову.
– Ах, чтоб тебя! Посмотри!
В кожу на левой щеке, прямо под поросшей грубым волосом бородавкой, врезалась ведьмовская печать: кроваво-алый символ из шрамов, переплетенных промеж собой клубком влюбленных змей. Эскель однаждый сталкивался с кое-чем похожим под Гелиболом. Вот только в тех делах был замешан культ Львиноголового паука. Но здесь в Ашберге, спустя столько лет?..
– Она действовала не по своей воле, – задумчиво буркнул Эскель. – Её принудили воровать детей. Это… это кое-что объясняет.
Уточнять то, что объясняло это лишь отсутствие растерзанных маленьких детишек на месте исчезновения, ведьмак не торопился. Некоторые тайны должны оставаться тайнами.

– Мы сразили её у Вересковья. Интересно, сколько ещё хуторов… проклятье!
Налившийся тяжестью медальон вздрогнул. Затрясся, предупреждая об опасности. Вовремя.
Голова неожиданно дернулась. Её колючая острая челюсть щелкнула, подобно капкану, и если бы Эскель не отдернул руку, то лишился бы пальцев. Ведьма заклокотала, а вместе с воздухом из перерубленных сосудов, заливая стол и пол, брызнула грязная кровь.
– Маль…чи…ш-ш-шка! – пробулькала она, выдавливая из себя воздух. – Хоз-з-зя…йка требует! Вернуть её! Её… по праву!

В висках застучало. Где-то на чердаке заскрипели половицы, словно кто-то большой и косматый ворочался, шатался там из угла в угол, дожидаясь своего часа. Эскель провел по лицу ладонью, отгоняя морок прочь. Не очень-то помогло. Чужая первородная магия, необузданная и безжалостная, ломала его смешную ведьмачью защиту, сминая все попытки.
– Какого мальчишку? Говори!
– Барон…есса… обещала! Жизнь за жизнь!
Ведьма широко распахнула рот, засвистела перерубленной шеей. Глаза её налились кровью, вспучились, вылезая из глазниц.
И лопнули с жутким, неприятным звуком.
Голова замолчала, вывалив фиолетово-синий язык на стол.

Чародейка была категорична в своем вердикте. И, как положено хорошей чаровнице, несколько преувеличивала масштаб трагедии. Эскель, окинув придирчивым взглядом ощетинившуюся колючками и шипами ведьмачью куртку, стряхнул забрызгавшее его месиво с рукава на пол.

Трисс преувеличивала: никакого дерьма в отрубленной голове чудовища не было. Как и не было теперь глаз, мозга и желчи – всё это запачкало ведьмака из цеха Волка, принявшего удар на себя. Так было привычнее. Так правильнее.
– Отрицательный результат, – абсолютно пустым голосом прошелестел Эскель, деловито переворачивая замолкшую навсегда башку, – тоже результат. А у нас теперь есть хотя бы пара козырей в рукаве. Что там шипела эта красавица? Баронесса что-то пообещала. Кому, что и какая именно баронесса – выясним. Но для начала потревожим нашего «гостеприимного» хозяина. Он желал результат? Будет ему результат.

Ведьмак решительно подошел к двери. Тронул её, присвистнул. Затем решительно постучал. Тишина. Постучал сильнее да так, что угрожающе заскрипели петли. Голова секача, поблескивавшая клычищами в темноте, покачнулась, угрожая свалиться в камин.
– Чаво буянишь? – послышался за дверью встревоженный голос. – Я вот ребят кликну, они тебе все ребра переломают!
– Хозяина зови, – посоветовал ведьмак холодно. – Беда идет на ваш дом! Не пройдет и часа…

***

Гарнаш явился подозрительно быстро. Помятый, заспанный, с красными встревоженными глазками. Лицо его задрожало при виде омерзительной башки, барон замер на пороге. И только трусость показаться слабаком перед собственными людьми вынудила его переступить порог. Маячившая за баронской спиной стража подобной смелостью не отличалась. Эскель прикрыл дверь.
– Ну! – выдохнул Гарнаш, неумело пытаясь скрыть дрожь в собственном голове. – Что звали? Доброму человеку отдохнуть не даете!
– Прошу простить нашу наглость, милсдарь Гарнаш. Исключительная забота о безопасности вашего семейства.

Барон осоловело захлопал глазками. Недоумевая глянул на Трисс. Затем на ведьмака.
– Дурить меня вздумали?! Я вас!..
Эскель не очень-то желал, что именно с ними желает сделать самодовольный барон. Ведьмак порядочно устал, Гарнаш ему непорядочно надоел, а терпение – истинное золото в ведьмачьем ремесле! – было на исходе. Поэтому поступил Эскель некрасиво. Поступил гадко. Поступил так, что было ему премного стыдно перед королевской советницей за собственную дерзость, как стыдно лесорубу, малевавшему голозадых девок на бочках с брагой, похваляться перед заезжим художником собственным мастерством.

Ловким, отточенным движением ведьмак сложил пальцы в знак Аксий. Зеленоватое свечение скользнуло к вискам барона, глаза его на миг закатились, язык словно прирос к нёбу.
– А… э… мле…
– Очень познавательно, – холодно процедил Эскель, потряхивая рукой и стараясь не смотреть чародейке в глаза. – А теперь, милсдарь барон, расскажи нам о том, почему отмахиваешься от ведьмачьей помощи и что попросила твоя жёнушка у лесной ведьмы.

Опешивший барон захлопал глазами. А спустя несколько ударов сердца наконец-то заговорил.
– Анесса моя… ребенок у нас не получался… обратился к ворожее… К отшельнице. Я правды не знаю. Бабские дела.
Он скривился, даже перебарывая топорную ведьмачью магию, словно его гнилое нутро было сильнее колдовства. Всего на миг. Затем лицо барона стало беспечным, беспристрастным.
– Я тогда в отъезде был… согласно королевскому указу… бил черных. Возвращался домой… ведьмак… ночь… оборотни. Я был моложе… глупее. А он… он попросил за свои труды… потребовал…
Эскель скривился.
– У нас родился сын: ладненький и здоровый мальчишка. Я отмачивался до поры, до времени. Приказал строго-настрого всякого убийцу чудовищ гнать взашей. Нет для ведьмаков у нас работы. Нет забот. Оказалось… есть. Я… мне… – язык барона ворочался с трудом, на висках его вздулись синеватые прожилки вен. – Я узнал только потом… исчезновение детей. Призвать на помощь. Ребенок… такой ценой. Теперь… что будет теперь? Что делать?
Эскель снял знак. Его лоб прорезали глубокие морщины, лицо осунулось, глаза ввалились внутрь. Знак дался ему нелегко, разговорить барона можно было любым другим способом, на который у них совершенно не было времени.

– Где живет эта отшельница?
Барон, всё еще не придя в себя, тихо выдохнул.
– Живет? Уж как несколько лет гниет на деревенском погосте.

***

После разговора Гарнаш сменил гнев на милость. Всё еще отупелый, ошарашенный, приказал накормить и чародейку, и ведьмака. Первой даже выделил комнату. Для Эскеля же приготовили крепкую лавку в коморке за кухней. Ведьмак не противился, ему требовался отдых: всё лучше, чем на мороз.

Стуча деревянной ложкой по глиняной миске, он жадно уплетал холодную пересоленную жирную кашу, обмакивая хлебную краюху в стекающий в миску жир. Ел молча, усердно, тщательно пережевывая пищу и обдумывая услышанное.
Наконец, насытившись, отложил ложку в сторону, утер губы запястьем, вздохнул.
– Благими намерениями дорожка в преисподнюю стелется. Желала баронесса ребеночка, не там попросила помощи. Помог безызвестный ведьмак барону, а тот одари его сверх положенного. Истинно говорят в Каэдвене: не делай добра, не получишь нож в спину.
Эскель потянулся, повел усталыми плечами.
– Какие есть соображения, Трисс? Ты в магии понимаешь в разы больше меня.
Осознав, что только что сказал, ведьмак усмехнулся. Поздний ужин подбивал его на откровения.
– И прости за тот спектакль. Уж больно меня достало юлить вокруг да около.

Отредактировано Francis (Вчера 15:01:35)

Ведьмак думал и молчал.
Это было свойственно его профессии и порой добавляло пару-другую монет к озвученной ранее награде. Их не ценили и не уважали за опыт и напускную строгость, но выразительное молчание было ярче самых громких слов. Но сейчас Эскель вовсе не набивал себе цену.

Наоборот. В своем молчании, словно в пустой миске из-под каши, он пытался отыскать ответ на мучавшие его и чародейку вопросы: как поступить правильно, как выманить притаившееся в лесах лихо малой ценой, как избежать расправы со стороны барона. А в том, что милсдарь Гарнаш, придя в себя умом, осерчает, ведьмак не сомневался: никто и никогда не терпит показывать собственную слабость. А Эскель местным властителем едва полы не вытер. Такое не забывают и не прощают.

Услышав кровожадное предложение королевской советницы, Эскель кривенько усмехнулся. Иногда чародейка была категорична в словах, и не разберешь, что шутка, а что всерьез. К тому же заподозрить Трисс в лукавстве или чрезмерном лицемерии ведьмак попросту не хотел. Как и принимать услышанное на веру. Всё же не к лицу госпоже Меригольд заниматься членовредительством королевских поданных.
– Клочки по закоулочкам, почки да кишочки по веточкам, – не удержался ведьмак. – Не думал, что свежий воздух так сильно меняет натуру. Не замечал за тобой такую кровожадность.

Он замолчал вновь, а в пустой миске каши не прибавилось. Сытость медленно, но неотвратимо брала над сонным организмом верх. Ведьмак крякнул, потянулся, после нехотя встал.
– Если лесная ведьма так хочет желанное дитя, то зачем же отказываться и заставлять женщину ждать? Раз уж её товарка не принесла ей добычи, сдается, госпожа нынче зла и голодна. А оттого пойдет на всё, чтобы пожрать. Я бы предположил…

Задрожал ведьмачий медальон. Одновременно с тем с улицы послышались крики, в коридоре завозились, заворочались. Ленивое морозное утро взорвалось громогласным рёвом, от которого задребезжали плошки в ящиках.
– Беда! – выплюнул из себя бледный перепуганный служка, кубарем ввалившийся на кухню. – Чудище ворвалось на двор!
Ошалелым взором он скользнул по ведьмаку, задержался на Трисс.
– Госпожа! – заблеял несчастный, подползая на четвереньках к ноге чародейки. – Защити нас!
Эскель его уже не слушал.

***

Ведьмаки зачастую молчат, и молчание это прибавляет не только пару монет к озвученной ранее награде, но и дают возможность услышать что-то важное. Рёв, от которого кудлатые дворовые псы барона Гарнаша забились в самые зассанные углы поместья, принадлежал существу крупному и могучему. Этого было предостаточно, чтобы прикинуть, с чем предстоит столкнуться. Ведьмак не медлил: прихватил стальной меч, накинул на плечи усеянную частой шиповкой куртку и выскочил на галерею.

Снесенные ударом ворота живописной щепой разметало по всему двору. Среди обломков в куче окровавленного тряпья угадывался привратник, которому не посчастливилось оказаться поблизости. Взрытая могучими когтями-копытами морозная твердь, снесенный колодец и опрокинутый сараюшка – это дало ведьмаку много больше, чем перепуганный бред служки.

Рёв послышался вновь, а вслед за ним – человеческий крик. Истошный, надрывный, переходящий в протяжный женский визг, врезающийся в память арбалетным болтом. Эскель выругался и, перемахнув через деревянные перила, спрыгнул наземь.

Он не ошибся.
Матерый лохматый черт, увенчанный парой несоразмерных по-бараньи закрученных рогов могучими ударами лап громил стену поместья. Кроваво-алый язык вывалился из разверзнутой пасти, с желтых кабаньих клычищ капала слюна. Госпожа не стала ждать повинных и решила взять своё чужой силой.
Меч, покинув ножны, описал широкую дугу.

Тренькнула тетива. Раз. Другой. Люди Гарнаша, придавая себе храбрости отборной матершиной и излишней бравадой, били из окон. Чёрт, ощутив болезненные удары-уколы, бесхитростно боднул стену. Прыснула фонтаном каменная крошка, а чудовище неожиданно отпрыгнуло от стены прочь, зарычало, припав брюхом к земле, выставило покатый лоб. В следующее мгновение третье око его налилось кровью, засверкало. Эскель знал, что случится после, но предупредить не успел. Укрыв взор на миг, он избежал страшной участи.

Один из лучников бросил оружие, схватился за горло, закашлялся. Затем вывесился из окна по пояс и был сцапан чёртом в один миг. Второй заверещал, ввалился внутрь комнаты. Ведьмак не видел, но догадывался, что бедолага сейчас выцарапывает собственные глаза, чтобы не видеть насланные чудовищем видения.

Ведьмак, перехватив меч, побежал полукругом, заходя сбоку. И вот тогда чёрт его заметил. Ощетинившийся, ощерившийся, не давая и мгновение на раздумья, он бросился вперед, намереваясь растоптать, убить ведьмака одним ударом.

Эскель спокойно ждал, а мгновение растянулось для него в вечность. Всего в пару прыжков чудище оказалось рядом, ведьмак ловко ушел от атаки, взмахнул мечом… чтобы рассечь пустоту. Противник оказался проворнее.

Черт, пролетев десятка два локтей мимо, остановился, взрывая землю когтями. Заревел, замотал рогатой головой, намереваясь броситься вновь.

Черту было не занимать ни проворства, ни удачи. Погребенный под валуном, он вовсе не оставил попыток не только разнести владения барона Гарнаша, но и позавтракать ведьмаком, хоть блюдо было и не из приятных. Прыснувшая во все стороны каменная крошка высекала искры, заставила Эскеля прикрыть глаза всего на миг, но этого было достаточно. Ведьмачий клинок, шипя вспоров воздух, прошел всего в паре волосков от громадной туши. А черт, не дожидаясь ответного реверанса, бесхитростно боднул противника.

Эскель увернулся, ловким пируэтом уходя от желтых завитых рогов. Занесенный над головой клинок плясал и путал, обманывая, очаровывая противника. Удар, ещё один, ещё! Черт отступал, в самый последний миг одергивая то лапу, то голову, избегая ранений. А затем бросился вперед, ударом покатого лба сбивая ведьмака с ног.

Земля и небо поменялись местами, дыхание сбилось на миг, в груди хрустнуло. Эскель захрипел, крепче сжимая рукоять меча. Спиной и задом он ощущал твердь земли, а прямо над лицом его распростерлось неприветливое свинцово-зимнее небо.
«Будет снег, – подумал ведьмак неожиданно, ощущая свинцовый привкус собственной крови во рту, – будет много снега. Начнется метель, и заметет следы черта, вырванного из спячки недобрым колдовством. Даже если пустить самую хорошую охотничью суку, то она не найдет ничего, кроме снега. И собственной гибели».

Ведьмак увернулся в самый последний миг. Перекатился в сторону, превозмогая боль в ребрах и левой руке. Это не было действием разумным и осознанным, скорее наоборот. Инстинктивным. Машинальным. Сотни часов он провел на Маятнике в Каэр Морхене, чтобы действовать по едва заметным лишь ведьмачьему организму приметам. Оказался на ногах, отмечая, что на грязном снегу, где совсем недавно он лежал, остался буро-алый отпечаток.

Промахнувшийся чёрт взревел, меся острыми треугольными копытами грязь. Распахнул уродливую клыкастую пасть, выкатил жёлто-зеленые бараньи глаза. Бросился вперед, намереваясь в этом отчаянном яростном рывке сломить, раздавить противника.

Эскель бросился навстречу, наискосок. Блеснул ведьмачий клинок, стальным росчерком ужалив чудовище в шею. Чёрт, рыча, замотал рогатой башкой, пробежал ещё с десяток локтей. С каждым движением шаг его становился медленнее, тяжелее. Из развороченной ударом шеи хлестала фонтаном кровь. Чёрт распахнул пасть, вывалил фиолетово-синий язык.

Ведьмак подскочил сбоку, ужалил под лопатку. Коротко развернулся, качнулся бедрами, сильным рубящим ударом довершая начатое. Прыснув застежками, лопнула надорванная нагрудная перевязь. Эскель, замерев на месте с поднятым в сторону противника мечом, тяжело дышал, видя, как бездыханная туша рухнула наземь.

Только когда жизнь насовсем угасла в глазах чёрта, ведьмак согнулся пополам от боли, бессильно опустился на колени, приложив левую руку к груди. Крупная дрожь прошлась по его спине. Эскель зашелся кашлем, прикрыв рот рукавом. По подбородку побежали тонкие алые струйки крови.

Придет метель. Заметет следы черта, и ни одна, даже самая лучшая сука, не отыщет логово зла, укрывшегося в окрестностях Ашберга. Нет у них времени на телячьи нежности!
– Трисс! – прохрипел ведьмак чуть слышно. – Помоги!

Хаос – это возможность.
Даровать и лишать. Миловать и вершить судьбы. Возвращать к жизни и низвергать во тьму. Хаос, обличенный в магию, способен на многое, и только рука чародея – проводника для сокровенной энергии этого мира, способна направить его. Во благо или во вред – известно лишь Предназначению.

Хаос – это боль.
Эскель захрипел, выгнулся. В белках его широко распахнутых, закатившихся глубоко глаз, проступили кроваво-алые прожилки сосудов. Из уголка раскрывшегося в немом крике рта поползла розоватая тягучая слюна. Захрустели кости, перемалываемые и сотканные вновь магией. Заколотилось, забилось притихшее на миг сердце. Изнуренная мутагенами и эликсирами кровь заструилась, побежала по сращиваемым жилам.

Хаос – это шанс на спасение.
Но только от тебя зависит, как ты им распорядишься.

Тело ведьмака опало так же стремительно, как и поднялось под влиянием магии. Ровный сердечный ритм, сращенная наспех плоть на израненной груди. На бледных, покрытых сизой щетиной щёках проступил румянец. Эскель сделал вдох, выдохнув белое облачко пара сквозь стиснутые зубы. Вспышка портала. Его бережно, словно дитя, подхватили невидимые руки. Ещё один вздох. Ведьмак открыл глаза.
– Твою же... ах, курва! Давненько я не сталкивался с такими матерыми тварями!

Чёрта рядом не было. Не было залитого чужой и его собственной кровью двора барона Гарнаша. Эскель попробовал было сесть, но острая боль ударила ведьмака по ребрам. Он поморщился, скрипнул зубами, понимания, что боль фантомная, остаточная.
– Сучий мудень! – выругался Эскель, зажмурившись совсем-совсем по-человечески.
Затем он открыл глаза, привычно изменяя ширину зрачка. Внимательно рассмотрел низкий бревенчатый свод потолка. Скосил взгляд в сторону, выхватывая в полумраке каганца тонкую женскую фигуру. Ощутил запах лекарственных трав. Тепла. Микстур.
– В моей сумке... – начал было он, но догадался о том, что советовать Трисс Меригольд – считай, что оскорбить. Она знала лучше других, что именно необходимо в его состоянии. Благодаря Геральту.

Не прошло и пяти минут, как обжигающе холодная жидкость кольнула его губы, скользнула ледяной змейкой по шее и пищеводу, свинцовой тяжестью наполняя желудок. Эскель глубоко задышал, позволяя Ласточке довершить начатое магией.
– Я не знаю, как мне благодарить тебя. Я подвел, был самонадеян и самоуверен в собственных силах. Забылся, позволив эмоциям взять надо мной верх. Подверг опасности тебя и остальных жителей поместья.
Ведьмак скривился.
– Что Гарнаш? Уже поменял портки и спустил один-другой приказ о нашем повешении? Странно, я думал, что это в его духе. Наверняка оценивает ущерб и готовится выкатить твоему королю неприличных размеров претензию. С него же станется.

Эскель на миг поджал губы. Пошевелил руками. Ногами. Вздохнул глубоко и выдохнул. Эликсир уже взял верх над болью. А драгоценное время утекало сквозь пальцы.
– Я догадываюсь, с чем мы столкнулись, Трисс. Знаю, как бороться с подобным злом. В теории, не на практике. И знаю, что у нас есть шанс отыскать его логово. Вот только действовать нужно быстрее, пока метель не замела следы чёрта.