Мэтт слышит, как металл скользит по коже, прежде чем цепочка с негромким звоном оседает на стол. На мгновение он опускает голову. Даже сейчас. Даже здесь, за запертой дверью участка, она умудряется сделать то, за что любой другой на ее месте получил бы еще одну пару наручников — потуже.

— Я верю, что ты его не убивала.

Он отвечает без паузы, которую она могла бы принять за сомнение. Не потому, что умеет слышать ложь: страх слишком легко меняет дыхание, заставляет сердце сбиваться, и Мэтт давно знает, насколько опасно считать собственные способности безошибочными. Он слушал ее тогда, в квартире. Слушает сейчас. Этого достаточно, чтобы остаться; для всего остального понадобятся факты.

Трость он прислоняет к краю стола, рукой находит спинку стула и садится напротив. Здесь гудит лампа. В вентиляции дребезжит плохо закрепленная решетка, за стеной двигают мебель, а в коридоре подошвы одного из офицеров удаляются в сторону лестницы. Мэтт позволяет этим звукам занять привычные места и возвращает внимание к голосу перед собой.

— И я слышал, что ты сделала с наручниками, — добавляет он тише. — Надень их обратно. Пока никто не вошел.

На последних словах уголок его рта едва заметно дергается, но голос остается серьезным.

— Мне будет гораздо проще объяснить, почему тебя должны отпустить, если ты не начнешь освобождать себя сама.

Он не протягивает руку через стол. Здесь не нужно удерживать ее за запястье, нависать, требовать. Несколько дней назад ему пришлось бы приложить усилие, чтобы об этом вспомнить. Теперь между ними лежат пустые наручники, и почему-то именно они помогают почувствовать разницу между человеком в маске и адвокатом, которого она позвала по имени.

Мэтт снимает очки и кладет их рядом с тростью. Проводит большим пальцем по переносице; недосып отзывается тяжестью за глазами.

— Послушай меня, Фел. То, что тебе сказали при задержании, еще не означает, что мы знаем, какие доказательства у них есть. Запись с камеры может быть частью дела. Но присутствие в районе само по себе не доказывает, что ты кого-то убила.

Он чуть наклоняется вперед.

— Поэтому пока не будем решать за них, что они могли найти. Я запрошу материалы и выясню, на каком основании тебя задержали. А от тебя мне нужно все, что ты знаешь. В том числе то, что кажется неважным. И то, о чем ты предпочла бы промолчать.

Последнюю фразу он произносит мягче. Ему знакомо это желание — отделить необходимую правду от той, с которой другой человек, возможно, уже не захочет иметь дела. Слишком знакомо, чтобы не оставить ей возможности услышать его правильно.

— То, что ты расскажешь мне здесь в связи с защитой, защищено адвокатской тайной. Я не пойду пересказывать это детективу.

Мэтт расстегивает пиджак, достает из внутреннего кармана небольшой блокнот и ручку. Не раскрывает его сразу, только кладет на стол — привычный жест, позволяющий выиграть секунду и выстроить вопросы. Имя Хендрикса пока ничего ему не дает. Ни адреса, ни времени смерти, ни связи с теми, кому могло понадобиться повесить убийство на воровку. Торопливое объяснение Фелиции оставляет слишком много пустых мест.

И одно из них он замечает прежде остальных.

— Ты сказала, что знала его. Насколько хорошо?

Он выдерживает короткую паузу, не заполняя ее предположениями.

— Начни с этого. Потом расскажешь, когда в последний раз была у его дома и что именно делала. Ты только осматривала здание с улицы или заходила внутрь? С кем-нибудь разговаривала? К чему-нибудь прикасалась?

Ручка остается между его пальцами. Мэтт поворачивает ее, нащупывая колпачок, и снова поднимает лицо к ней.

— Мне не нужно, чтобы ты выглядела невиновной в каждом поступке своей жизни, Фел. Мне нужно знать, что произошло. Если ты что-то утаишь, я могу узнать об этом от обвинения — слишком поздно, чтобы тебе помочь.

В голосе впервые проступает знакомая ей жесткость, но Мэтт останавливается раньше, чем она превращается в нажим. За этой дверью достаточно людей, готовых задавать вопросы так, будто ответ уже известен.

Подпись автора

_______________________
Я не против паразитов, я против низости. (с) Рик Блейн. Касабланка