По семейному древу Старков прошлись ржавой пилой. Смерть безжалостно выкорчевала не только впившиеся в землю корни, но молодые сочные ветви. Кора цвета свежей варёной кости полопалась в щепки, выпуская кроваво-красный сок, что навсегда теперь вымарал с книжных страниц имена братьев Сансы. Имя её отца и матери. Возможно, даже имя сестры; а теперь и она сама не Старк.

Пребывая в усталой отстранённости от своего убитого горем тела, Санса отметила с долей удивления, как много она способна плакать. Ей казалось, что она выплакала свои глаза после казни Леди, но осколки слёз быстро высохли, чтобы уступить место чугунному трауру по отцу. Ни боги, ни её дух над ней не сжалились, оставив смотреть на то, как слетает с плеч, точно игрушечная, голова Эддарда Старка, как рукоплещут кровавому половодью собравшиеся на вершине холма Висеньи зрители, отчего несправедливая расправа превратилась в пошлое фиглярство. С тех пор ежедневно слёзы душили Сансу, вызывая улыбку некрасивую и кислую, больше похожую на болезненный оскал, и держать в себе эти слёзы было равносильно ношению наполненного до краёв кубка с вином. Чем меньше думаешь, тем меньше проливаешь — и Санса искренне старалась не думать. В какой-то момент она даже позволила себе обмануться, что у неё получается — какая это была самонадеянная глупость.

События, сложенные из синяков и ран на её теле, оказались лишь топливом для костра опасного зелёного цвета. Битва на Черноводной лишила её последнего защитника, от которого остался только окровавленный белый плащ и воспоминание о жёстких губах, коснувшихся её — Сансу изумляло то, с каким трепетом она хранила осколки чужой большой покалеченной жизни в своём сердце, и какие рыдания они вытаскивали из неё впоследствии. Она и всхлипывала, и икала, и челюсть её тряслась, грудь ломало от криков, задушенных скомканным у рта вонючим плащом, но даже тогда Санса не подозревала, что это всё — не самое худшее.

Бездушное дерево не смотрит на вставшую на колени девушку подле него. Ему нечем смотреть, ведь дубы не чардрева, и им не нужны глаза. Застывшая во времени богороща была не более, чем символически выстроенным сердцем в Красном замке, куда никто не ходит даже по привычке, и оттого это место становится ещё одним безопасным углом помимо библиотеки, в которой всегда можно было спрятаться, при этом оставаясь на виду. Здесь Санса сминала своё лицо, запечатывая ладонями губы и не давая себе быть слишком громкой — коридоры, утопленные в потёмках за решёткой колоннады, могли предательски раструбить о мучениях, на которые леди Старк, а теперь и Ланнистер, не имела никакого права. Лгунья и есть лгунья — Арья была права, всегда права. Из-за её тщедушия вся семья Сансы теперь лежит в земле, Бран и Рикон болтаются обугленными кусками плоти в петлях над воротами Винтерфелла, а она ползает на четвереньках и лебезит перед сбродом, которому проще закрыть глаза и заткнуть уши, чем проявить хоть каплю сострадания. Подстраивается, сделавшись разбитым зеркалом, отражающим то, что в ней хотят видеть.

Её от себя тошнит. Чувства вздыбились, как жёсткая чёрная ость на плечах и спине Лýны. Со всей остротой Санса ощущала, как колется ткань в сгибах локтей, как чешутся старые шрамы на лодыжках, оставленных вскользь мечом Меррина Транта, как кончается воздух в туго стянутой корсажем груди. Имена её любимых и дорогих, которых Сансе никто теперь не вернёт, срывались с губ молитвенным речитативом, пока собака беспокойно и тяжело дышала, высунув длинный язык. Вытянутая морда чёрной как ночь гончей водила по воздуху, ощущая, как сменился ветер, как попрятались по норам от приближающейся угрозы мыши — и Санса тоже ощущала, надтреснуто всхлипывая и крепко зажмурившись. Мягкая лапа участливого присутствия дотронулась до душевной струны, вызывая мерное шмелиное жужжание. Мокрый нос поддевал солёный подбородок Сансы. Бессловесная речь полилась прямо в сердце, минуя голову, давая возможность не облачать чувства в слова — как будто иначе только больнее.

«Ты потеряла стаю?» — спрашивало это касание.

— Да, — шёпотом ответила Санса, опасаясь, что разревётся, если поднимет голос.

«Они были хорошей стаей?»

— Да, — без колебаний сказала она, отринув ворох обид и ребяческих недомолвок, улёгшихся высокой, но весьма хрупкой стеной между ней и отцом, Арьей, Роббом и Джоном, сосланным на Стену.

«Но у тебя есть ещё один, маленький», — по-детски нетерпеливо настаивало собачье ворчание, довольно прямолинейное и бесхитростное. Луна замахала хвостом, подметая пыль с захваченной сором прогулочной дорожки, и жарко задышала у Сансы над ухом. Сама Санса этого не слышала, слившись с сознанием собаки, как металлы в сплаве.

Мир в животном теле прост и ярок. Еда есть еда, запахи есть запахи — ни одно явление не отягощено воспоминаниями о несчастье, случившемся одновременно с ним, жизнь тянется от охоты к охоте, и становится соблазнительно понятной. Пока Санса слышит чувства Луны, осязает лапами Луны и нюхает её носом, само понятие жизни больше не кажется одним бесконечным страданием и кошмаром, но стоит их нестабильной и довольно хрупкой связи оборваться, как эта внезапно открывшаяся перед ней истина тает, словно гениальный сон, от которого остаётся лишь ощущение позорно упущенной удачи. Окунаясь в отношение животного к лорду Ланнистеру — Тирион, он просил его так называть — Санса вдруг испытывает странное спокойствие, как если бы кто-то внезапно накрыл гасильником свечу всех её тревог. Собаке всё равно, кто перед ней, простак или лорд, Ланнистер или Старк. Минуя кожуру из статуса, репутации и влияния, Луна удивительно лёгким способом добирается до сути, что даже удручает. Это увлекает Сансу настолько, что она не сразу слышит лязг сотрясающихся от быстрой ходьбы доспехов и шелест безупречно белого плаща.

Луна рычит — низкий гулкий рокот зарождается в глотке, пока ещё не обнажая клыки, длиной с фалангу большого пальца. Необычайно крупная для своей породы, подаренная отцом в качестве раскаяния за содеянное на берегу Трезубца — боги, если бы он только вернулся, Санса бы простила его! — Луна пока ещё слишком молода и не ведает страха. Ужас, вырывающийся толчками из Сансы в такт шагам сира Транта, как кровь из порванной артерии, вдруг оказывается насильно задавлен и втоптан в землю, как очередная хилая полёвка. Собачье сердце оказывается отважнее девичьего, но храбрости Луны, названной в честь короля великанов, хватает на них обоих.

— Сир Меррин, — произносит Санса настолько твёрдо, что она удивляется самой себе. Когда она встаёт, то видит отразившееся на одутловатом невзрачном лице гвардейца недовольство, пока ещё недостаточное, чтобы перейти в гнев. Это приносит Сансе мрачное удовлетворение.

— Его Величество истребовал вас к себе, леди Ланнистер, — отрапортовал Трант, подчеркнув её новую фамилию. Сансу это задело больше, чем она ожидала.

— Я молилась за здоровье нашего с вами короля и пока ещё не закончила, — Луна вытянулась, расставив передние лапы пошире. В голос Сансы сам собой просочился жёсткий северный говор, который обрёл дядя Бенджен за годы службы на Стене.

— Более чем уверена, что катастрофы не случится, если я явлюсь к нему после ужина, — её вдруг испугало то, что и с каким апломбом она сказала, но собака мысленно дёрнула Сансу, вновь затоптав все сомнения и желание немедленно подчиниться.

«Не бойся, падальщики чуют страх».

— Вы пройдёте со мной. Сейчас же.

— А то что? Ударите меня? Не думаю, что мой муж и свёкор это высоко оценят.

Упоминание лорда Тайвина как будто бы слегка сбило браваду с королевского гвардейца, но даже если и так, то замешательство его продлилось не дольше мгновения. Он наступил на Сансу, бросая на неё длинную закатную тень. Санса не сдвинулась.

— Зато оценит Его Величество.

Он замахивался так невыносимо медленно. «Ленивый, как жирный боров», — улыбнулась Санса с самодовольством волка, впервые не страшась очередной вспышки боли. Ничто не может быть больнее всего того, что с ней уже произошло. Похоже, Трант хотел ударить её по своему обыкновению в живот, для чего ему пришлось немного наклониться — этого и поджидала гончая, выведенная Ланнистерами для травли львов. Прыжок, скрежет клыков по кости и пронзительный хруст — Луна сомкнула капканом свои длинные челюсти на лице незадачливого рыцаря, чей крик тут же смазался хрипом и бульканьем. Обострившиеся реакции помогли Сансе заметить, как его руки тянутся к рукояти меча, быстрее, чем те сумели взяться за него, и она непроизвольно со свистом вытягивает меч из ножен, оставляя Транта безоружным.

Кулаки его обрушились на рёбра бедной Луны. Вспышка боли вызывает на сей раз не ужас, не поддающийся доводам разума, а ярость, такую едкую и кипучую, что сложно дышать. Санса рычит, брызжет собственной вспенившейся слюной, и все удары, что когда-либо были обрушены на неё этим человеком, вспыхивают несмываемыми печатями под голубым дамастом, вышитым белыми нитями.

«Убей, убей, убей его, УБЕЙ, РАЗОРВИ В КЛОЧЬЯ!»

И Луна сделала это, не чувствуя ноющей пульсации в рёбрах. Трант упал на землю, вопя и брыкаясь, пока собачьи зубы превращали глотку рыцаря в блестящих доспехах в горку рубленного мяса. Кровь брызгала из открывшейся артерии и когда Санса подошла поближе, чтобы с кровожадным торжеством посмотреть на содеянное, бьющая небольшим фонтанчиком струя оставила пару крупных капель у неё на губах. Ведомая остывающим гневом, она облизнулась, и в этот момент не было ничего, кроме удачной охоты и чувства превосходства над поверженным противником.

Осознание содеянного ужалило под солнечное сплетение, заставив что-то внутри оборваться. Выронив меч с глухим стуком с траву, Санса прислонила ладони к губам, старательно сдерживая вопль ужаса — в противовес ей Луна лишь облизнулась, блеснув сытыми ярко-жёлтыми глазами, и процокала по дорожке к корням дуба, что был сердце-древом. Санса больше не слышала её мыслей. Теперь ей нужно справляться самой.

Действия побежали вперёд мыслей. Сначала она снова взяла меч в руки и неловко пристроила лезвие к своему бедру. Ткань разошлась легко, однако, ранить саму себя оказалось сложнее. Повоевав с собой, Санса провела по открывшейся в дыре юбки коже, отстранённо отметив, что меч отменно заточен и боли практически не было. После этого она небрежно уронила оружие в ногах Транта, и подобрала один из камней, лежавших у вязи корней. Луна ленно зевнула.

— Легко тебе, глупая, ты-то не знаешь, что с нами может быть! — зашипела на неё Санса скорее испуганно, нежели зло, после чего прицелилась булыжником себе в скулу. От удара из глаз брызнули искры с мелким крапом слёз, и девушка не удержала сдавленного вздоха. Оставалось надеяться, что этих увечий хватит для убедительности.

И, наконец, Санса внимательнее осмотрела распластанное на земле тело человека, которого она боялась до желудочных колик и дрожи в поджилках. Тот, что превратил её в посмешище, лишил гордости и самоуважения, сорвав корсаж и на мгновение показав её грудь всем присутствовавшим в тронном зале. Нос был откушен наполовину и свёрнут набок, губы оторваны вместе с клоками дёсен, обнажавших теперь кости с кровящими изнутри дырами, глаз вытек из орбиты. Это зрелище не вызвало у Сансы ни угрызений совести, ни вины — лишь страх, что её поймают и предадут огню.

Совсем как её деда.

К тому моменту, как она добегает в сопровождении Луны до покоев Тириона, слёзы шока и сожаления уже душили её и жгли подбитую камнем скулу. Задыхаясь и всеми силами стараясь держать взгляд опущенным, она петляла по замку, избегая ненужных встреч с придворными. Этот путь, казалось, отнял у неё вечность, когда она, наконец, без предупреждения вломилась к Тириону, полагаясь лишь на удачу, что он не отлучился по своим делам.

— Тирион, — запустив собаку и захлопнув за собой дверь, Санса прижалась к ней спиной и сползла без сил на пол. Плач её был искренним, от носа уже протянулась мокрая вязкая струйка, глаза вспухли и покраснели, и всё, что руководило сейчас Сансой, так это беспримесное отчаяние.

— Сир Меррин… В богороще… Он всё ещё там, — вздрагивая от начавшейся икоты, пролепетала Санса и подняла на своего законного мужа заплывший солью взгляд.

Хоть что-то она сделала правильно и как истинная леди — в случае проблем побежала спихивать их на супруга.

Отредактировано Burzum (Сегодня 09:27:39)