По семейному древу Старков прошлись ржавой пилой. Смерть безжалостно выкорчевала не только впившиеся в землю корни, но молодые сочные ветви. Кора цвета свежей варёной кости полопалась в щепки, выпуская кроваво-красный сок, что навсегда теперь вымарал с книжных страниц имена братьев Сансы. Имя её отца и матери. Возможно, даже имя сестры; а теперь и она сама не Старк.

Пребывая в усталой отстранённости от своего убитого горем тела, Санса отметила с долей удивления, как много она способна плакать. Ей казалось, что она выплакала свои глаза после казни Леди, но осколки слёз быстро высохли, чтобы уступить место чугунному трауру по отцу. Ни боги, ни её дух над ней не сжалились, оставив смотреть на то, как слетает с плеч, точно игрушечная, голова Эддарда Старка, как рукоплещут кровавому половодью собравшиеся на вершине холма Висеньи зрители, отчего несправедливая расправа превратилась в пошлое фиглярство. С тех пор ежедневно слёзы душили Сансу, вызывая улыбку некрасивую и кислую, больше похожую на болезненный оскал, и держать в себе эти слёзы было равносильно ношению наполненного до краёв кубка с вином. Чем меньше думаешь, тем меньше проливаешь — и Санса искренне старалась не думать. В какой-то момент она даже позволила себе обмануться, что у неё получается — какая это была самонадеянная глупость.

События, сложенные из синяков и ран на её теле, оказались лишь топливом для костра опасного зелёного цвета. Битва на Черноводной лишила её последнего защитника, от которого остался только окровавленный белый плащ и воспоминание о жёстких губах, коснувшихся её — Сансу изумляло то, с каким трепетом она хранила осколки чужой большой покалеченной жизни в своём сердце, и какие рыдания они вытаскивали из неё впоследствии. Она и всхлипывала, и икала, и челюсть её тряслась, грудь ломало от криков, задушенных скомканным у рта вонючим плащом, но даже тогда Санса не подозревала, что это всё — не самое худшее.

Бездушное дерево не смотрит на вставшую на колени девушку подле него. Ему нечем смотреть, ведь дубы не чардрева, и им не нужны глаза. Застывшая во времени богороща была не более, чем символически выстроенным сердцем в Красном замке, куда никто не ходит даже по привычке, и оттого это место становится ещё одним безопасным углом помимо библиотеки, в которой всегда можно было спрятаться, при этом оставаясь на виду. Здесь Санса сминала своё лицо, запечатывая ладонями губы и не давая себе быть слишком громкой — коридоры, утопленные в потёмках за решёткой колоннады, могли предательски раструбить о мучениях, на которые леди Старк, а теперь и Ланнистер, не имела никакого права. Лгунья и есть лгунья — Арья была права, всегда права. Из-за её тщедушия вся семья Сансы теперь лежит в земле, Бран и Рикон болтаются обугленными кусками плоти в петлях над воротами Винтерфелла, а она ползает на четвереньках и лебезит перед сбродом, которому проще закрыть глаза и заткнуть уши, чем проявить хоть каплю сострадания. Подстраивается, сделавшись разбитым зеркалом, отражающим то, что в ней хотят видеть.

Её от себя тошнит. Чувства вздыбились, как жёсткая чёрная ость на плечах и спине Лýны. Со всей остротой Санса ощущала, как колется ткань в сгибах локтей, как чешутся старые шрамы на лодыжках, оставленных вскользь мечом Меррина Транта, как кончается воздух в туго стянутой корсажем груди. Имена её любимых и дорогих, которых Сансе никто теперь не вернёт, срывались с губ молитвенным речитативом, пока собака беспокойно и тяжело дышала, высунув длинный язык. Вытянутая морда чёрной как ночь гончей водила по воздуху, ощущая, как сменился ветер, как попрятались по норам от приближающейся угрозы мыши — и Санса тоже ощущала, надтреснуто всхлипывая и крепко зажмурившись. Мягкая лапа участливого присутствия дотронулась до душевной струны, вызывая мерное шмелиное жужжание. Мокрый нос поддевал солёный подбородок Сансы. Бессловесная речь полилась прямо в сердце, минуя голову, давая возможность не облачать чувства в слова — как будто иначе только больнее.

«Ты потеряла стаю?» — спрашивало это касание.

— Да, — шёпотом ответила Санса, опасаясь, что разревётся, если поднимет голос.

«Они были хорошей стаей?»

— Да, — без колебаний сказала она, отринув ворох обид и ребяческих недомолвок, улёгшихся высокой, но весьма хрупкой стеной между ней и отцом, Арьей, Роббом и Джоном, сосланным на Стену.

«Но у тебя есть ещё один, маленький», — по-детски нетерпеливо настаивало собачье ворчание, довольно прямолинейное и бесхитростное. Луна замахала хвостом, подметая пыль с захваченной сором прогулочной дорожки, и жарко задышала у Сансы над ухом. Сама Санса этого не слышала, слившись с сознанием собаки, как металлы в сплаве.

Мир в животном теле прост и ярок. Еда есть еда, запахи есть запахи — ни одно явление не отягощено воспоминаниями о несчастье, случившемся одновременно с ним, жизнь тянется от охоты к охоте, и становится соблазнительно понятной. Пока Санса слышит чувства Луны, осязает лапами Луны и нюхает её носом, само понятие жизни больше не кажется одним бесконечным страданием и кошмаром, но стоит их нестабильной и довольно хрупкой связи оборваться, как эта внезапно открывшаяся перед ней истина тает, словно гениальный сон, от которого остаётся лишь ощущение позорно упущенной удачи. Окунаясь в отношение животного к лорду Ланнистеру — Тирион, он просил его так называть — Санса вдруг испытывает странное спокойствие, как если бы кто-то внезапно накрыл гасильником свечу всех её тревог. Собаке всё равно, кто перед ней, простак или лорд, Ланнистер или Старк. Минуя кожуру из статуса, репутации и влияния, Луна удивительно лёгким способом добирается до сути, что даже удручает. Это увлекает Сансу настолько, что она не сразу слышит лязг сотрясающихся от быстрой ходьбы доспехов и шелест безупречно белого плаща.

Луна рычит — низкий гулкий рокот зарождается в глотке, пока ещё не обнажая клыки, длиной с фалангу большого пальца. Необычайно крупная для своей породы, подаренная отцом в качестве раскаяния за содеянное на берегу Трезубца — боги, если бы он только вернулся, Санса бы простила его! — Луна пока ещё слишком молода и не ведает страха. Ужас, вырывающийся толчками из Сансы в такт шагам сира Транта, как кровь из порванной артерии, вдруг оказывается насильно задавлен и втоптан в землю, как очередная хилая полёвка. Собачье сердце оказывается отважнее девичьего, но храбрости Луны, названной в честь короля великанов, хватает на них обоих.

— Сир Меррин, — произносит Санса настолько твёрдо, что она удивляется самой себе. Когда она встаёт, то видит отразившееся на одутловатом невзрачном лице гвардейца недовольство, пока ещё недостаточное, чтобы перейти в гнев. Это приносит Сансе мрачное удовлетворение.

— Его Величество истребовал вас к себе, леди Ланнистер, — отрапортовал Трант, подчеркнув её новую фамилию. Сансу это задело больше, чем она ожидала.

— Я молилась за здоровье нашего с вами короля и пока ещё не закончила, — Луна вытянулась, расставив передние лапы пошире. В голос Сансы сам собой просочился жёсткий северный говор, который обрёл дядя Бенджен за годы службы на Стене.

— Более чем уверена, что катастрофы не случится, если я явлюсь к нему после ужина, — её вдруг испугало то, что и с каким апломбом она сказала, но собака мысленно дёрнула Сансу, вновь затоптав все сомнения и желание немедленно подчиниться.

«Не бойся, падальщики чуют страх».

— Вы пройдёте со мной. Сейчас же.

— А то что? Ударите меня? Не думаю, что мой муж и свёкор это высоко оценят.

Упоминание лорда Тайвина как будто бы слегка сбило браваду с королевского гвардейца, но даже если и так, то замешательство его продлилось не дольше мгновения. Он наступил на Сансу, бросая на неё длинную закатную тень. Санса не сдвинулась.

— Зато оценит Его Величество.

Он замахивался так невыносимо медленно. «Ленивый, как жирный боров», — улыбнулась Санса с самодовольством волка, впервые не страшась очередной вспышки боли. Ничто не может быть больнее всего того, что с ней уже произошло. Похоже, Трант хотел ударить её по своему обыкновению в живот, для чего ему пришлось немного наклониться — этого и поджидала гончая, выведенная Ланнистерами для травли львов. Прыжок, скрежет клыков по кости и пронзительный хруст — Луна сомкнула капканом свои длинные челюсти на лице незадачливого рыцаря, чей крик тут же смазался хрипом и бульканьем. Обострившиеся реакции помогли Сансе заметить, как его руки тянутся к рукояти меча, быстрее, чем те сумели взяться за него, и она непроизвольно со свистом вытягивает меч из ножен, оставляя Транта безоружным.

Кулаки его обрушились на рёбра бедной Луны. Вспышка боли вызывает на сей раз не ужас, не поддающийся доводам разума, а ярость, такую едкую и кипучую, что сложно дышать. Санса рычит, брызжет собственной вспенившейся слюной, и все удары, что когда-либо были обрушены на неё этим человеком, вспыхивают несмываемыми печатями под голубым дамастом, вышитым белыми нитями.

«Убей, убей, убей его, УБЕЙ, РАЗОРВИ В КЛОЧЬЯ!»

И Луна сделала это, не чувствуя ноющей пульсации в рёбрах. Трант упал на землю, вопя и брыкаясь, пока собачьи зубы превращали глотку рыцаря в блестящих доспехах в горку рубленного мяса. Кровь брызгала из открывшейся артерии и когда Санса подошла поближе, чтобы с кровожадным торжеством посмотреть на содеянное, бьющая небольшим фонтанчиком струя оставила пару крупных капель у неё на губах. Ведомая остывающим гневом, она облизнулась, и в этот момент не было ничего, кроме удачной охоты и чувства превосходства над поверженным противником.

Осознание содеянного ужалило под солнечное сплетение, заставив что-то внутри оборваться. Выронив меч с глухим стуком с траву, Санса прислонила ладони к губам, старательно сдерживая вопль ужаса — в противовес ей Луна лишь облизнулась, блеснув сытыми ярко-жёлтыми глазами, и процокала по дорожке к корням дуба, что был сердце-древом. Санса больше не слышала её мыслей. Теперь ей нужно справляться самой.

Действия побежали вперёд мыслей. Сначала она снова взяла меч в руки и неловко пристроила лезвие к своему бедру. Ткань разошлась легко, однако, ранить саму себя оказалось сложнее. Повоевав с собой, Санса провела по открывшейся в дыре юбки коже, отстранённо отметив, что меч отменно заточен и боли практически не было. После этого она небрежно уронила оружие в ногах Транта, и подобрала один из камней, лежавших у вязи корней. Луна ленно зевнула.

— Легко тебе, глупая, ты-то не знаешь, что с нами может быть! — зашипела на неё Санса скорее испуганно, нежели зло, после чего прицелилась булыжником себе в скулу. От удара из глаз брызнули искры с мелким крапом слёз, и девушка не удержала сдавленного вздоха. Оставалось надеяться, что этих увечий хватит для убедительности.

И, наконец, Санса внимательнее осмотрела распластанное на земле тело человека, которого она боялась до желудочных колик и дрожи в поджилках. Тот, что превратил её в посмешище, лишил гордости и самоуважения, сорвав корсаж и на мгновение показав её грудь всем присутствовавшим в тронном зале. Нос был откушен наполовину и свёрнут набок, губы оторваны вместе с клоками дёсен, обнажавших теперь кости с кровящими изнутри дырами, глаз вытек из орбиты. Это зрелище не вызвало у Сансы ни угрызений совести, ни вины — лишь страх, что её поймают и предадут огню.

Совсем как её деда.

К тому моменту, как она добегает в сопровождении Луны до покоев Тириона, слёзы шока и сожаления уже душили её и жгли подбитую камнем скулу. Задыхаясь и всеми силами стараясь держать взгляд опущенным, она петляла по замку, избегая ненужных встреч с придворными. Этот путь, казалось, отнял у неё вечность, когда она, наконец, без предупреждения вломилась к Тириону, полагаясь лишь на удачу, что он не отлучился по своим делам.

— Тирион, — запустив собаку и захлопнув за собой дверь, Санса прижалась к ней спиной и сползла без сил на пол. Плач её был искренним, от носа уже протянулась мокрая вязкая струйка, глаза вспухли и покраснели, и всё, что руководило сейчас Сансой, так это беспримесное отчаяние.

— Сир Меррин… В богороще… Он всё ещё там, — вздрагивая от начавшейся икоты, пролепетала Санса и подняла на своего законного мужа заплывший солью взгляд.

Хоть что-то она сделала правильно и как истинная леди — в случае проблем побежала спихивать их на супруга.

Отредактировано Burzum (2026-07-13 09:27:39)

Копить злость очень просто. Очень просто смаковать её, с упоением утопая в жалости к себе и сетовать на несправедливость этого мира. Соблазнительно лёгкий путь, на который можно быстро ступить, как в горный ручей, и покатиться по наклонной, считая затылком скользкие булыжники. Каждая новая излучина утягивала глубже, лишая сил бороться. Порой Санса хотела, чтобы из неё окончательно выбили всю душу и способность чувствовать, оставив от некогда наивной восторженной девочки лишь оболочку, пустую, как скорлупа в разграбленном лисой курятнике. Умирать взаправду было так страшно, что Сансу скребло изнутри отвратительное чувство позора за саму себя, но и жить так, как живёт она, не представляется чем-то возможным. Или по крайней мере лёгким.

А Старки, как известно, никогда не искали лёгких путей.

То, что случилось, утратило свой триумфальный блеск, как нечищеное столовое серебро. Одно дело — ненавидеть, презирать и всеми фибрами души желать страшной и бесславной смерти; другое — действительно убить, распробовав впервые в своей жизни не только кипучий ужас, заставивший чужую кровь загустеть и свернуться на губах. Осколки задушенной жалости к человеку — чьему-то сыну и брату — врезались в сердце глубже, чем Санса могла представить, пока в голове, отражаясь и множась, как в огромной мраморной зале, звучало эхо пронзительного, но недолгого вопля. И бульканье, и хрипы, и звон поножей, пока ступни сучили по земле и конвульсивно дёргались, точно пытаясь убежать от смерти. Сир Меррин Трант не заслуживал звание сира, не заслуживал почёта и блеска начищенных до зеркала лат, — но заслуживал ли он смерти, тем более такой страшной? Слышал ли он, как собачьи клыки проминали кости его собственного лица, которое теперь не узнает даже родная мать Транта, если бы ей показали сыновнюю голову? Санса содрогнулась и разревелась так, что пришлось заткнуть себе рот, чтобы не привлечь ненужного внимания, — даже в подобной ситуации её не покидали доводы разума.

Она почти не видит мужниного лица. Пожалуй, оно и к лучшему, — его образ, в обычное время вызывавший просто лёгкую оторопь и непроизвольное отвращение, из-за чего Сансу впоследствии душил стыд и гадкое разочарование в самой себе, не принёс бы ничего, кроме бесповоротного осознания, к кому именно она прибежала за помощью. Она могла обратиться к Маргери Тирелл, а та бы совершенно точно привлекла к случившемуся инциденту свою бабушку и дело удалось бы замять ещё ловчее, — во всяком случае, так ей диктовала давешняя привычка пережёвывать горькую смолу бесконечно множащихся «если». Но она почему-то пришла к Тириону, и до неё далеко не сразу доходит, что к его музыкально звучному имени прилагается ещё фамилия, состоящая из слогов-ударов.

В ответ на вопрос она могла только всхлипнуть и кивнуть, вперившись в силуэт напротив. Не зная, что ей ещё делать, она просто повиновалась, — неловко поднялась точно лошадь на сносях, чувствуя, как протестуют ноги и не гнутся колени, и ей пришлось облокотиться о плечо человека, ставшего ей мужем. Вопреки обыкновению, на этот раз прикосновение к нему не заставило её внутренне вздрогнуть и съёжиться, — теперь у неё проблемы явно посерьёзнее, чем потенциальное исполнение супружеского долга, страх перед которым становился гуще вместе с сумерками. Тирион обещал не делать ничего против её воли и он держал своё обещание, но сдержит ли его Ланнистер?

Свет огня в камине полоснул по глазам ножом. Санса зажмурилась, ощущая лицом жар, а затылком холод, и обняла себя в попытке унять колотящую трясучку, в которую впадают больные лихорадкой. До неё будто бы не до конца дошёл смысл сказанных Тирионом слов, прозвучавших для Сансы как на незнакомом языке и на которые она согласно кивнула лишь для того, чтобы от неё отстали. При всём желании она не смогла бы вспомнить, на что именно она дала своё немое согласие. Луна сыто лежала у камина, совершенно равнодушная к убийству, которое они вместе — да, именно вместе, и никак иначе — совершили. В животном сознании нет места планированию и пониманию абстракций в виде страхов перед несуществующим во плоти и крови явлениями. Образ возможной казни воспринимался ею с поразительным безразличием, — собака явно не собиралась ничего делать ровно до того момента, как непосредственный противник встанет у неё на пути. И лучше бы ему защищать свою шею и лицо.

Нога дёргано, как будто её потянули за нить, придвинулась ближе к Тириону, прошелестев мокрым и потяжелевшим от крови атласом. На голубом фоне глубокий мокрый красный выглядел пошло и отчего-то напомнил Сансе простыни, с гордостью выставляемые родственниками молодожёнов на следующее утро после брачной ночи. Не желая видеть плоды собственных трудов, она отвернулась, давая мужу сделать необходимое, и это ещё больше напоминает отсроченный долг невесты перед женихом. Нет уж, не время думать об этом, и, сглотнув, Санса честно попыталась опустошить свою голову от мыслей, но прозвучавший вопрос Тириона был как пощёчина. Санса невольно повернулась, делая это медленно, будто боясь увидеть на месте карлика Илина Пейна, замахнувшегося на неё отцовским мечом для немедленной казни.

Её раскусили, — вот так просто. Санса замерла, перестав дышать, и не спешила отвечать, не зная, объясняется её молчание страхом или же самообладанием. Прежде бледная, как полотно, она вдруг залилась краской, а по голове будто ударили молотком, доведя до головокружения такого, что Сансе пришлось схватиться за подлокотники, чтобы усидеть. Тирион ненадолго отпустил её из хватки своего наблюдательного ума и глаз, оставив Сансу пережёвывать собственный позор, как если бы её поймали за руку на воровстве и оттаскали за волосы на глазах у всего двора. Быть битой прилюдно и знать, что это было несправедливо, намного легче, чем смиряться с тем, что её хитрость не была такой уж и хитростью, и теперь убийство Меррина Транта отягчалось ещё и попыткой неловко замести следы. В последний раз такой набитой дурой, которую её же собственная глупость почти разоблачила, Санса чувствовала себя под пристальным взглядом королевы Серсеи в утро её первой лунной крови. Ей пришлось выставлять себя ещё большей тупицей ровно до тех пор, пока недоверие в глазах женщины не сменилось на оскорбительное снисхождение, но Санса знала, что с Тирионом такой фокус не пройдёт. Ужасно сложно грамотно лебезить перед тем, кто не ослеплён самодовольством и гордыней.

Санса не видела, но слышала мягкий голос ещё одного Пейна, не похожего на своего немого родственника, как Север не был похож на Юг. Она прислушивалась к тому, что говорит ему Тирион, на ходу сочинявший байку куда более убедительную, чем могла бы сама Санса, и с надеждой и осторожностью ювелира взвешивала каждое слово мужа. Ведь если так подумать, насколько сильно она нужна короне? Робб мёртв, наследников у Винтерфелла не осталось, Санса — это не более, чем символ власти, каким когда-то были и Таргариены, и где они теперь? Опыт восстания Роберта Баратеона стал наглядным примером, что даже династии навроде Старков, насчитывающие в родословной не одну тысячу лет, не вечны. Ключ от Севера, — эфемерный термин, ведь у Севера нет никаких замкóв, а сама Санса для лорда Тириона Ланнистера лишь обуза, финальная точка его несостоятельности как полноценного мужчины. Пожив на Юге, Санса убедилась, насколько хрупким может быть эго многих мужчин. Что ему стоило рассказать правду и избавиться от излишне капризной жены или хотя бы от её псины? От этой мысли девушке стало нехорошо и её затошнило, — она снова обняла себя, не давая себе выйти из состояния, чуть похожего на равновесие.

«В какую же задницу ты угодила», — неожиданно злобно ругнулась она на себя и это сорвало с её губ судорожный вздох.

Луна будто бы услышала её мысли. Поднявшись со своего места, она вальяжно подошла ближе, привлекая к себе больше внимания Сансы. Может, она хотела успокоить, может, с довольно обычным животным эгоизмом потребовала внимания, — девушка была слишком шокирована случившимся, чтобы мочь настроиться на их с Луной неокрепшую связь. Иногда она придавала Сансе сил, но пока что чаще она приносила истощение как после нудной умственной работы или чтения книг по предмету, в котором Санса прежде ничего не смыслила. Однако затворничество в библиотеке ещё до её замужества принесло свои плоды в виде живого мышления, — жаль, что на практике её потуги в хитроумии оказались той ещё дрянью.

Взглянув на Тириона, Санса ощутила помимо страха ещё и любопытство. В момент, когда она решалась добровольно нанести себе увечья, ей чудилось, будто в её плане нет ни единого огреха. Санса была сломлена и готова на всё, и казалось, что ничем нельзя облегчить такой ужас, как и уничтожающий стыд, который неминуемо приходит после, — однако, поджав губы и странно посмотрев на Тириона со смесью недоверия и вызова, она, наконец, заговорила.

— Поделитесь, мой лорд.

Ответ на эту головоломку оказался до зубного скрежета прост, — Санса идиотка. Не имея опыта на ратном поле, если не считать ребяческих выходок ещё в далеком детстве, когда в драке с Джоном на палках для Сансы не было ничего предосудительного, она, конечно же, не могла даже помыслить, какую именно рану должен оставить меч Транта. И в каком именно месте. Она ранила себя туда, куда было проще всего дотянуться в первую очередь ей самой. А теперь она сидит здесь, чувствуя себя столь же глупой, сколь и оскорблённой, хотя уж на это-то повода ей Тирион точно не давал. Ощутив вспышку ярких чувств Сансы, Луна двинула лоснящимися ушами, зевнула, обнажая частокол крупных зубов, и клацнула пастью, переведя взгляд на Тириона. Санса положила собаке руку на холку, придерживая за шкуру пальцами на месте рядом с собой.

— Осуждаете меня?.. — заговорила она шёпотом, точно пытаясь скрыть обнажившуюся злость.

— Это бы случилось в любом случае, он не только колотил меня с дозволения Джоффри. У меня остались старые шрамы, могу показать хоть вам, хоть вашему отцу, — Санса сжала пальцы свободной руки на колене, подтягивая ткань верхнего платья выше, обнажая лодыжку, спрятанную в чулке.

— Каждый раз я просто стояла и ждала, не в силах шелохнуться, пока его кулак не обрушивался на меня. Однажды я могла поклясться, что он сломал мне рёбра, я до сих пор слышу этот страшный хруст, но мейстер Пицель так не посчитал и отправил меня восвояси давиться своим кашлем, — голос подвёл её и сорвался на сип, но Санса продолжила. Теперь скупые и злые слёзы, выдержанные, как хорошее борское вино, застряли осколками в уголках её глаз.

— Я не стала ждать, пока он снова подвергнет меня очередному насилию, Тирион. Я защищалась, и видят боги, я не хотела никого убивать!.. — это признание вдруг звучит болезненно, потому что оно было правдиво. Как бы она ни ненавидела Транта, в ней всё ещё не было достаточно ярости, чтобы не сожалеть о содеянном вовсе. Момент убийства был сладок и головокружителен, но имел жестокое похмелье, и теперь он мог стоить слишком дорого, — дороже, чем вонючая жизнь сира Меррина.

— Не хотела… Мы не хотели. Но мы убили. И что нам теперь делать?.. — страх, злость и стыд отхлынули отливом, обнажая гнилые молы отчаянья, на которых строилась вся её жизнь с момента казни отца. Отпустив завитки длинной шерсти на загривке Луны, Санса уронила лицо в ладони, думая, что теперь-то её жизнь точно предрешена, ведь зачем Тириону Ланнистеру такая жена?

Отредактировано Burzum (2026-07-17 22:18:44)